В подкасте "Ваши уши" (18+)— интервью с легендарной лыжницей, трёхкратной олимпийской чемпионкой Еленой Вяльбе. Она рассказала, почему для неё так важно не забывать малую родину, как суровое колымское детство выковало её характер, и почему Магадан — это место силы.
— Начнём с открытия стадиона, названного в вашу честь. Мы специально посмотрели: не так много стадионов получают имя спортсмена ещё при его жизни.
В Магадане открыли всесезонный лыжный стадион имени Елены Вяльбе Фоторепортаж MagadanMedia
— Я это тоже отметила. Это и приятно, и очень ответственно. Так же, как с фильмами о живых людях — такое бывает редко. Обычно вспоминают уже после смерти. А здесь понимаешь: дело не только в том, что я здесь родилась. Я всегда любила Магадан, люблю и с удовольствием сюда приезжаю. Да, жизнь сложилась так, что живу в другом месте, но это моя настоящая малая родина. Здесь я питаюсь энергией.
"Снежная долина" мне очень понравилась. Освещение, тёплые раздевалки, место, где можно согреться, оставить инвентарь. Если ещё прокат или кафе сделать — вообще отлично. И освещённая трасса на пять километров — это очень круто. Для лыжников именно трасса важнее всего.
— С учётом того, сколько вы сделали для региона, можно сказать, что вы всё равно здесь живёте.
— Наверное, так и есть. Школа ведь уже двадцать семь лет носит моё имя. А "Лыжня Вяльбе" проходит уже в тридцать шестой раз. Помню, бывший губернатор говорил, что два самых долгоживущих проекта области — это День региона и наша "Лыжня". И это радует. Часто соревнования со временем исчезают, а здесь традиция живёт. Хотя, может, потому что я сама постоянно приезжаю и не даю никому расслабиться (смеётся).
— Думаю, это уже навсегда.
— И хорошо. Это настоящий бренд. Дети приходят с удовольствием, ветераны тоже обожают соревноваться. Мы даже сделали отдельную "детсадовскую лыжню", и она прижилась. Родители хотят, чтобы участвовали все. Вчера, например, я заметила одну совсем маленькую девочку — она в итоге и выиграла. Сразу убежала вперёд и весь круг пролетела с такой скоростью, что я только удивлялась. Видно было: ребёнок реально занимается лыжами. Хотя есть и те, кто впервые встаёт на лыжи прямо перед стартом — и это тоже нормально. А ещё вчера я впервые увидела собаку на лыжах. И мальчика двух лет и семи месяцев — в ботинках, бодрый такой, очень смешной и классный.
— Вы сказали, что Магадан — это бренд. Я впервые это почувствовал ещё школьником, на языковых курсах в Германии. Рассказывал, откуда я, и вдруг немец говорит: "Так это же — Родина Вяльбе". Тогда я понял, насколько вы и наш город известны.
— Поэтому я всегда говорила своим спортсменам: никогда не забывайте малую родину и первого тренера. Вас там вырастили. Многие потом меняют регион, уезжают, выступают за другие команды, но всё равно их воспитали именно дома. Меня воспитал Магадан, и я всегда это подчёркивала.
Когда я ещё выступала, сюда приезжало много иностранных журналистов. Один норвежский писатель, к сожалению, его уже нет в живых, делал книгу о русских женщинах. Он ездил по стране, писал о самых разных героинях — от балерины и поварихи до ювелира. Из спортсменок выбрал Раису Сметанину и меня. Приезжал в Магадан, удивлялся суровости этих мест, долгому перелёту. А потом написал мне, что хочет назвать книгу "Русская женщина — Мать Земли". Для меня это было очень важно. Книга вышла на норвежском языке, и дома она у меня есть. Человек действительно проникся русскими женщинами.
— Вы упомянули первого тренера. Расскажите о нём.
— Честно говоря, о самом первом тренере я почти никогда не рассказывала. Занималась у него всего два года. И если бы однажды на соревнованиях меня не заметил Виктор Максимович Ткаченко и не забрал в сборную, хотя я даже по возрасту не подходила, — скорее всего, я бы вообще ушла из спорта. Я могу терпеть жёсткость, когда тебя ругают за ошибки. Но унижение для меня неприемлемо. Держалась только потому, что очень любила лыжи, команду, атмосферу тренировок. Иначе никогда не стала бы тем, кем стала.
— В фильме ведь есть персонаж, списанный с него?
— Да, это он. Только имя мы изменили — даже не пытались брать разрешение. Понимали, что будет одно недовольство. А вот со всеми остальными, кто в фильме фигурировал под своими именами — Труде Дюбендаль, Стефания Бельмондо, — мы всё согласовывали. Штеффи сразу сказала: "Без проблем". Дюбендаль попросила прислать текст её реплик — это абсолютно нормально. Потом ответила: "Всё хорошо". Жаль, что она так рано ушла. И Виктор Максимович в фильме всё равно появился — пусть и ненадолго.
— Елена Валерьевна, вы ведь не раз привозили в Магадан знаменитых спортсменов.
— Да, в 2007-м здесь было много известных лыжников: олимпийские чемпионы: Николай Зимятов, Михаил Девятьяров, Алевтина Олюнина, Любовь Мухачёва, олимпийский чемпион из Эстонии Андрус Веэрпалу, Александр Завьялов, Сергей Крянин. Потом приезжала и Стефания Бельмондо — мы тогда проводили соревнования на танкодроме.
Но вообще это непростая история. Все хотят видеть звёзд, а расходы часто ложатся на меня. Спортсмены ведь тоже не ездят бесплатно. Я привозила и гандболистов, и боксёров, и борцов — олимпийских чемпионов. Но такие встречи всегда очень важны. Послушать олимпийского чемпиона — это дорогого стоит.
Помню, когда приезжал Мурат Карданов вместе с гандболистами, они были поражены нашим Дворцом спорта. Карданов даже сказал: "Ничего круче в жизни не видел". Для людей из борьбы и бокса такие залы обычно выглядят куда проще. А у нас всё было красиво, с размахом. И Александр Легков, когда приезжал уже во второй раз, тоже отметил, насколько изменился Магадан за последние годы.
— А сейчас, в связи с событиями последних лет, контакты с бывшими соперницами остались?
— Они уже давно перестали быть соперницами. Остались просто друзьями. Общаюсь с итальянками, с ребятами, которые бегали в моё время: Штефани Бельмондо, Мануэла Ди Чента, Марко Альбарелло. С Труде Дюбендаль-Хартц мы тоже переписывались, но, к сожалению, у неё был рак, и она очень быстро ушла из жизни. Так что сейчас уже никаких соперниц нет — только подруги.
— Просто часто бывает, что после спорта люди расходятся и связи теряются.
— У нас всё-таки были более близкие отношения. Мы ездили друг к другу в гости, общались семьями. Конечно, сейчас контакты стали реже — и времена непростые, и жизнь у всех своя. Но всё равно созваниваемся, поздравляем друг друга, что-то спрашиваем.
— Вы в самом начале сказали, что Магадан вас воспитал. А что именно он в вас заложил?
— Не знаю, насколько современным детям это вообще понятно. Когда рассказываешь, что мы жили в своём доме и зимой, если не топить печь, шариковая ручка просто переставала писать — кажется, будто это выдумка. Но так и было. Я приходила из школы, топила печку, делала уроки, и только потом можно было идти на лыжню. Причём не пустить на тренировку — это было для меня самым страшным наказанием.
Чтобы мама могла постирать, нужно было привезти воду. Колонка находилась далеко: мы жили на Пролетарской, 49, почти внизу улицы, а за водой приходилось идти в другой конец. Летом возили бак на тележке, зимой — на санках со специальной деревянной подставкой.
— Это где-то в середине улицы?
— Не совсем, ближе к девяносто пятому. Дорога вниз, большой дом, там жило много семей, а наш дом был за ним ниже. Рядом была огромная мусорка. И вот однажды мама прямо там поймала песца — у кого-то сбежал.
— Тогда ведь многие держали зверей.
— Очень многие. У бабушки с дедушкой тоже были песцы. А когда мамины родители уехали, мы уже скотину никого не держали — ни свиней, никого.
— Получается, сама жизнь выковала характер?
— Безусловно. И климат тоже. Мне кажется, раньше в Магадане было гораздо холоднее: сильнее морозы, сильнее ветра. Да и сама бытовая жизнь закаляла. Мы, например, по пятницам ходили к друзьям мыться в ванной — у нас дома был только тазик. Туалет на улице.
— Вода замерзала?
— Конечно. Зимой на кухне на столе всегда была наледь, и она постепенно разрасталась. Стена у нас однажды действительно рухнула — это не преувеличение. Кстати, в начале октября тогда вообще ещё не лежало ни снежинки, хотя в фильме всё показано совсем заснеженным. И моря из окна у нас тоже видно не было.
— В фильме много чего изменили?
— Нет, не много, но это ведь художественное кино. На самом деле дедушка строил наш дом буквально из того, что находил на улице: какие-то старые доски, внутри — шлак как утеплитель. Со временем всё это сгнило.
— Тогда многие дома так строили — щитовые, со шлаком от котельной.
— Да. Наш дом, кажется, держался только благодаря огромному шкафу и тяжёлым виниловым пластинкам, которые лежали внизу. Когда мы всё это вытащили и попробовали шкаф отодвинуть, обои просто посыпались — и стало понятно, что стены почти нет. Зато мы с мамой сделали вместо двух маленьких окон одно большое — "как в пятиэтажке". И страшно этим гордились. Сейчас это кажется мелочью, а тогда было настоящим счастьем.
— А куда вы любили ходить? Были какие-то любимые места, кроме лыж?
— Да особо никуда. Во дворе играли с подружкой, вместе учились. Чуть постарше начали ходить в кинотеатр "Спутник". Раз десять смотрели "Зиту и Гиту". У подруги тоже было полно домашних обязанностей, как и у меня, поэтому времени почти не оставалось. Мы сами придумывали себе развлечения: то представляли себя гимнастками и привязывали ленточки к палкам, то артистками — подкладывали подушки, мазались зубной пастой и устраивали концерты. И нам было по-настоящему весело. А ещё несколько лет подряд после школы мы ставили портфели на огромный пень, где кололи дрова, и дрались. По-настоящему — срывали друг другу все пуговицы с пальто. Потом дедушка пришил мне их на леску, чтобы не отрывались. Но это было не из злости. Нам казалось важным уметь постоять за себя. Когда выпадал снег, катались с горки на лыжах прямо на огороде, играли с мальчишками в хоккей. Так что детство у меня было абсолютно замечательное, насыщенное.
— То есть вы считаете своё детство счастливым?
— Абсолютно. У нас ещё была замечательная собака — она даже возила санки с водой. И мне кажется, лучшее детство — это когда зимой приходишь домой с улицы, руки так замёрзли, что не можешь открыть дверь, штаны стоят колом, а мама всё равно тебя отругает: либо что-то не сделал, либо опять промёрзнешь и заболеешь. Но именно это и запоминается как счастье.
Я никогда не ездила в лагеря и почти не ходила в детский сад. У меня был человек, который сидел со мной, — художник без ног. Он жил на Пролетарской, там, где работали косторезы. Мама приводила меня к нему, и мы вместе гуляли: у него была специальная низкая коляска на маленьких колёсах. А с детским садом не сложилось — сходила пару дней, тяжело заболела, и на этом всё закончилось. В детстве я вообще болела очень часто.
— А когда детство закончилось?
— Думаю, в третьем классе. Особенно в период, когда приходил пароход. Мы тогда уже жили одни — бабушка с дедушкой уехали в Приморье, мама могла неделями почти не бывать дома. И всё легло на меня: накормить собаку, сварить ей еду, растопить печь. Иначе даже осенью можно было просто замёрзнуть. Я ещё возила маме обеды — варила суп, наливала в большие термосы и ехала к ней на работу.
— На автобусах?
— На трёх автобусах. Дорогу знала отлично. На такси тогда не было денег.
— Получается, взрослая жизнь началась очень рано.
— Да, очень рано. Пока рядом были бабушка с дедушкой, они всё держали на себе: готовили, кололи дрова. А потом всё резко изменилось.
— То есть вы знаете настоящую Колыму?
— Не знаю, только ли Колыму. Мне кажется, тогда так жили во многих местах страны. И сейчас, когда езжу по регионам, вижу: многое почти не изменилось. Лыжные базы часто находятся в маленьких городах и посёлках. Люди до сих пор топят дровами или углём, возят воду с колонки.
— Могли тогда представить, что всё это приведёт к стадиону вашего имени?
— Нет, конечно. В детстве спорт — это игра. Все идут в школу, а ты едешь на сборы. Своя компания, своя жизнь. После тренировки тренер уходил, мы закрывались, включали музыку — устраивали дискотеки. Никаких мыслей о стадионах или большой карьере тогда не было.
В пятом классе я уже ездила с Максимычем на сборы в Ленинград. Жили в Кавголово, в воинской части — тогда многие так жили. Один раз выбрались в сам Ленинград, сходили в Эрмитаж. Забавно: потом я была в Петербурге, наверное, тысячу раз, но в Эрмитаж больше так и не попала. То времени нет, то билеты нужны заранее. Может быть, когда дочка подрастёт, наконец вместе сходим.
— Хороший план.
— До четырнадцати лет, пока не выполнила норматив мастера спорта, я вообще не воспринимала лыжи как что-то серьёзное. Хотя с детства пыталась доказать маме, что спорт — это важно. Она была категорически против. А вот в четырнадцать лет всё изменилось. Наверное, именно тогда у меня окончательно сформировалось отношение к спорту и к себе самой.
Во-первых, я начала получать зарплату –пятьсот сорок рублей. Это было больше, чем у мамы. И её это, конечно, задевало: "Какая-то пигалица бегает на лыжах и уже получает деньги". Тогда спортсменов оформляли на предприятиях. Я числилась на "МРМЗ", хотя сейчас даже трудно представить, как это работало. Почти все спортсмены были где-то устроены — на заводах, фабриках, комбинатах. А уже после восемнадцати я перешла в спорткомитет.
— То есть записи в трудовой книжке сохранились?
— Конечно, всё есть.
— И как это получилось?
— Вообще совершенно случайно. Я не готовилась именно к тем соревнованиям. Тогда тренеры старались вывести спортсменов на норматив мастера спорта либо на чемпионате СССР, либо на Центральных советах ведомств. Я выступала за "Труд". Готовили Свету, но перед отъездом она заболела, и Максимыч отправил меня вместо нее, а Виктор Максимович договорился с тренером из Якутии, чтобы меня заявил, так как сам с командой остался на сборе в Армении.
И он ведь ничего особенного мне не говорил — мол, это главный старт в жизни. Мы вообще готовились к другим соревнованиям. А тут я неожиданно занимаю второе место, а с первого по третье как раз и было выполнение критерия, мастера спорта. Для меня это был шок. Центральные газеты начали писать обо мне как о самой молодой лыжнице, выполнившей этот норматив. И вот тогда впервые появилось ощущение: всё, это моя жизнь. Я ничего другого не хочу, только тренироваться. Тем более там были очень сильные, известные спортсменки, а я их обыграла. До этого спорт был просто игрой, удовольствием.
— Похоже на судьбу.
— Нет, если бы не Виктор Максимович, я бы всё равно ушла из лыж. У Геннадия Филипповича многие уходили. А Максимыч тогда был главным тренером сборной области, не какой-то отдельной школы. И мы с ним прошли весь путь вместе. Сначала я вообще отказалась ехать в юниорскую сборную СССР — сказала, что хочу готовиться с регионом. Он ответил: "Хорошо". И на своё первое юниорское первенство мира я попала не через сборную страны, а из региональной команды.
Потом мы вместе пришли в сборную СССР: сначала юниорскую, затем основную. Его взяли тренером, и я тоже оказалась там. Даже когда он уже работал с мужчинами, а я тренировалась у Грушина, мы всё равно оставались рядом. Мы росли вместе — как и должны расти спортсмен и его тренер. Поэтому я всегда говорю: половина успеха спортсмена — это тренер. Особенно в детстве. Очень важно, на какого человека ты попадёшь.
— Что для вас значит жить на Колыме?
— Наверное, просто жить. Ты ведь не выбираешь ни родителей, ни место, где родился. Но мне всегда нравилось, что Магадан был очень компактным городом. Практически всех знаешь: садишься в автобус — и почти каждого либо лично знаешь, либо знаешь его родителей. И мне нравилось, что город был закрытым, без случайных людей.
Наверное, поэтому я и сейчас не могу жить в большом городе. Меня спрашивают, почему я живу в Подмосковье и трачу по два часа на дорогу до работы. А я отвечаю: даже если бы мне доплачивали за жизнь в Москве, я бы не согласилась. Мне нужна тишина. Хочу вечером приехать домой и не слышать под окнами машин, музыки, криков. Для меня даже несколько часов сна в тишине — уже счастье.
Когда бабушка с дедушкой переехали в Приморье, я очень боялась, что мама тоже решит уехать. Но мы остались в Магадане, и я этому до сих пор рада. В детстве мне казалось, что там всё чужое: мясокомбинат, какой-то странный запах колбасы… Хотя, возможно, я уже многое додумываю.
А ещё меня очень задевает, когда Магадан по-прежнему используют как символ ссылки. Недавно опять услышала по телевизору фразу в духе "сослать в Магадан". Для меня это оскорбительно. Нельзя сводить целый регион только к этой ассоциации.
Я всегда считала, что сюда как раз попадали очень сильные и образованные люди — учёные, интеллигенция, люди непростой судьбы. Многие потом были реабилитированы, но жизнь у них уже прошла здесь. И это сильно повлияло на сам город. Мне всегда казалось, что у нас очень грамотная речь, очень образованные люди. Помню, в театр было попасть сложнее, чем достать дефицитную колбасу. И это о многом говорит.
Да, история была тяжёлая. Но превращать Магадан в клеймо на десятилетия — несправедливо. У меня, кстати, дедушка был репрессированным, из Ленинградской области. И бабушка тоже оттуда.
— Если говорить о бренде Магадана и Колымы — каким вы хотели бы видеть регион через десять-пятнадцать лет? За что его должны знать?
— Моё детство было очень давно, но ощущение от этого места у меня не изменилось и уже никогда не изменится. Мне кажется, весь Дальний Восток должен активно развиваться. Здесь огромное количество вещей, которые могут по-настоящему заинтересовать людей.
Конечно, хочется, чтобы сюда приезжало больше туристов. Чтобы люди увидели Магадан не только через ассоциации с лагерями и ссылкой. Всё-таки Колыма — это ещё и золото, невероятная природа, особенный характер людей. Нужно развивать регион, искать новые возможности, привлекать сюда жизнь.
Хочется, чтобы и сам город выглядел лучше. Если честно, кроме улицы Ленина, многое пока выглядит тяжеловато. Но я вообще стараюсь ко всему относиться спокойно и с пониманием. Часто говорю спортсменам: "Переживём этот период — дальше станет легче". Новая Россия — страна ещё молодая, ничего быстро не строится.
Мне кажется, огромную роль может сыграть туризм. Люди должны увидеть Магадан с другой стороны — почувствовать этот край. Здесь всё особенное. Даже воздух другой. Ни на Сахалине, ни на Камчатке такого нет — у них своё, а у нас своё. Когда выходишь из аэропорта, сразу чувствуешь: это Магадан.
И, конечно, очень хочется, чтобы молодёжь отсюда не уезжала. Хотя понимаю, что мне самой могут сказать: "А почему тогда ты уехала?" Но так сложилась жизнь. Меня просто не отпускали домой. Три года я жила по гостиницам в Москве, переезжала из одной в другую, пока ЦСКА невыдедил мне служебную квартиру в Подмосковье. А когда уже обрастаешь бытом, вернуться обратно становится сложно.
Но за всё это время, кроме периода пандемии, не было ни одного года, чтобы я не приехала в Магадан хотя бы раз. Обычно приезжаю дважды в год.
И всё-таки я верю именно в туризм. Конечно, для этого нужно приводить город в порядок — фасады, улицы. Но даже сейчас люди начинают смотреть на Магадан иначе. Сейчас со мной приехала делегация наших партнёров — экипировщиков федерации. Вечером мы отвезли их в бухту, показали парк-маяк. Всё светится, красиво. И Виктория, художник-конструктор, была просто потрясена. Говорила такие вещи, что даже странно было слышать их про Магадан. Потому что изначально у всех одна и та же реакция: "Где это вообще? Там, наверное, только медведи ходят". А это совсем не так.
— И спортивная инфраструктура меняется: трамплины, стадион…
— Да, и это очень важно. К нам активно приезжают сноубордисты, фристайлисты, проходят серьёзные соревнования. Со всей страны приезжают прыгуны с трамплина, были призёры Олимпийских игр. Благодаря спорту люди тоже узнают Магадан.
— Пусть город процветает. И немного в сторону от темы. Сейчас много разговоров об Олимпиаде, о флаге, о международных санкциях против российского спорта. У вас в этом вопросе довольно жёсткая позиция.
— Да, и я сильно за нее пострадала. Но моя позиция не изменилась. Я считаю, что мы совершили ошибку, согласившись в 2018 году на нейтральный статус. После этого стало понятно: над нами можно просто издеваться. И это, на мой взгляд, именно издевательство.
Как бывшая спортсменка я понимаю тех, кому важен результат и возможность выступать. Мы уже прошли две Олимпиады в нейтральном статусе. В 2022 году было чуть легче — хотя бы был флаг Олимпийского комитета, звучала музыка Чайковского. Но это всё равно не то.
Сейчас позиция изменилась, мне даже не рекомендуют говорить на эту тему. Считают, что я неправа. Но я думаю иначе.
В трудное время, когда в стране идёт война, когда есть ребята, которые нас защищают, а мы живём обычной жизнью — тренируемся, соревнуемся, получаем бонусы — можно и потерпеть, даже без Олимпийских игр. Сила — в единстве. Если один палец разжать, кулак уже не тот.
Я всегда говорю: нужно жить так, чтобы потом не было стыдно смотреть людям в глаза. Раньше это касалось допинга, а сейчас — совсем других вещей. Спортсмены у меня взрослые, это мои "дети". И я задаю им простой вопрос: готовы ли вы потом жить рядом с людьми, которые потеряли близких?
Я понимаю президента: он не может просто приказать и отменить нейтральный статус. Он говорит — вы взрослые, решайте сами. Но всё равно важно воспитывать позицию.
— Сейчас всё постепенно меняется.
— Да, но это должно быть единое решение. С Международным олимпийским комитетом у нас пока нет договорённостей, мы остаёмся в нейтральном статусе.
— А как тогда возвращаются гимн и флаг?
— Только у паралимпийцев. Там отдельная система, другой комитет. В обычном спорте всё сложнее. Сейчас международные федерации часто допускают только по одному спортсмену от страны — одного мужчину и одну женщину. И при этом идёт жёсткий отбор, проверки, фильтры: соцсети, фотографии, любые высказывания. Доходит до абсурда — могут учитывать даже поздравления с праздниками.
Раньше требовали подписывать декларации, где ты фактически должен был отказываться от своей страны и политической позиции. Сейчас это убрали, но ограничения остались: всё равно допускают единицами. И это, по сути, создаёт внутренние конфликты в командах — потому что спортсменов отбирают не только по результату.
— Думаете, это надолго?
— Думаю, лет на десять точно. Быстрее не будет. С самого начала я говорила: если согласимся на нейтральный статус, нас потом будут постоянно ограничивать. Надо было идти через суд, не соглашаться сразу.
— Всё вернётся?
— Конечно, вернётся. Вопрос времени. Сейчас просто такая система. Нам отказывают даже без объяснений причин. Проверяют всё подряд: соцсети, публикации, высказывания.
Международные федерации на этом ещё и зарабатывают — через комиссии, процедуры. И в итоге допускают по одному человеку. Делается это, на мой взгляд, чтобы внутри команд было напряжение. Но в конечном счёте ты всё равно один ничего не изменишь. И два человека — тоже.
— Пожелания для читателей?
Не ищи виноватых, если вдруг не везет. Будь по строже к себе и удача придет! Будьте все живы и здоровы, терпимы к разным жизненным ситуациям. Любите жизнь и делайте ее ярче, чище и лучше, все в наших руках и начинать все и всегда надо с себя!
Елена Вяльбе. Фото: Павел Жданов
Беседовали Павел Жданов и Дмитрий Андреев
