Сегодня в подкасте "Ваши уши" — интервью с одним из самых известных писателей современной России Андреем Рубановым. Писатель прилетел на Колыму по приглашению издательства "Охотник" (18+) для работы над сценарием к фильму. За время визита побывал на приисках и вышел в Охотское море. Наибольшую известность получил как автор книг в жанре автобиографической прозы. В 2005 году выпустил дебютную книгу, во многом автобиографический роман "Сажайте, и вырастет" (18+) о жизни нелегального банкира в лихие девяностые. В настоящее время с успехом идет на экранах страны фильм "Коммерсант" (18+), поставленный по этой книге. Книги Андрея Рубанова переведены на английский, французский, немецкий, испанский, итальянский, сербский и болгарский языки.
— Андрей Викторович, вы объездили почти всё тихоокеанское побережье России: Сахалин, Камчатка, Владивосток, Приморье. И вот теперь Колыма. Что стояло за этим визитом, помимо приглашения издательства "Охотник"?
— Для меня Магадан начинался с Высоцкого. Мой отец обожал его, и все семидесятые годы прошли у меня под гитарные записи. Я помню наизусть те самые песни про Магадан — их, кажется, две. А потом, лет восемь назад, меня позвал на литературный фестиваль "Литр" Слава Коновалов, и я влюбился в эти берега окончательно и бесповоротно. С тех пор я почти перестал ездить за границу: при первой возможности покупаю билет сюда. Магадан — одна из столиц Тихоокеанской России, интеллектуальная и научная столица Дальнего Востока.
К тому же сейчас у меня в работе сценарий об адмирале Невельском, об основании Николаевска-на-Амуре в XIX веке. Часть материала касается коренных народов — эвенов, чья автохтонная территория начинается именно здесь. Так что у меня было несколько причин приехать.
Но я не турист. Я приезжаю к людям. Мне кажется, здесь люди отличаются от "материковских", как вы говорите, в лучшую сторону. Я идеалист и романтик: когда вижу эти просторы, эту огромную воду, которая уходит за горизонт на сотни километров, я понимаю, что мы в Москве всего этого лишены. Я приезжаю — и наслаждаюсь, уезжаю — и тоскую. И это длится много лет. Не могу объяснить, наверное, это любовь. Или бзик. Возможно, и то, и другое.
— То есть ваш приезд — это не просто попытка "исправить несправедливость" информационного вакуума, когда на материке из ста человек девяносто девять ничего не знают о Колыме, а один что-то слышал?
— Это не столько несправедливость, сколько условия, в которых мы живём. Хотя я иногда фантазирую — наполовину в шутку: если бы сюда, на эти берега, переселить миллионов пятьдесят, никто бы на Западе этого даже не заметил. А для России, как для цивилизации, это дало бы колоссальный плюс. Нужна только государственная воля. В советское время ведь людей заманивали не только деньгами — про Колыму писали песни, стихи, снимали фильмы. Книгу Куваева "Территория" перевели на все языки Союза, фильм с Банионисом вышел немедленно. Государство тогда прилагало усилия. Сейчас оно, к сожалению, только раздумывает.
— Вы пробыли на Колыме всего шесть дней, а на Чукотке, например, провели месяц, много времени — во Владивостоке и на Сахалине. Не в пользу Колымы ли этот счёт? И в чём, на ваш взгляд, принципиальная разница между этими территориями, особенно между Колымой и Чукоткой?
— Когда я собрался на Чукотку, я уже был подготовлен. Основная литература о Чукотке написана людьми, связанными с Магаданом, с Дальстроем. Ведь долгое время именно отсюда управлялось развитие всего региона. И сейчас это влияние чувствуется.
Но разница колоссальная. Здесь людей больше, здесь цивилизация: университет, институты, учебные заведения, театры, длинные дороги, больше жизни. Анадырь — это тупичок, оттуда никуда не уедешь на машине, там нет трассы. Чукотка для меня как Луна. А Магадан — это совсем другое. Тут есть трасса, а Колымская трасса — уже исторический феномен. Там такого нет.
— Высоцкий пел: "Кто не видел Нагаевской бухты — дурак ты". Вы не только видели её, но и выходили в Охотское море на буксире "Владимир Высоцкий". Соединяются ли для вас эти образы: песня, этапные корабли, идущие сюда, и ваш личный, реальный взгляд на бухту, город с моря? Или это разные субстанции?
— Единого целого у меня пока нет, я слишком мало здесь побыл. Город для меня ещё полон загадок. Но меньше всего меня интересует история про ГУЛАГ и зэков. Это удел не очень умного человека — вспоминать, приехав в Магадан, только лагеря.
— Даже после сегодняшнего посещения музея и Маски скорби ваше представление не изменилось?
— Колыма гораздо шире. Высоцкий ведь пел: "Их здесь не больше, чем в Москве", говоря о лагерях. Если хвататься за первую попавшуюся ассоциацию, ты ничего не поймёшь. А начинаешь копать — и оказывается, что Магадан — это город науки, город геологов, горняков, строителей и энергетиков. Наука, технократы создали этот край. Сначала был человек с молотком, который что-то нашёл, а уж потом пришли заключённые. Но даже Дальстрой — это прежде всего геологи, старатели, горняки, дорожники, а уж затетем зэки.
Мне нравится отталкиваться от стереотипа и искать глубже. Почему в советское время было модно уезжать в Магадан? Почему Высоцкий спел именно про Магадан, а не про Норильск? Потому что это было круто. Это была территория, где молодой специалист делал карьеру за пять лет, а не за двадцать. И об этом писали Куваев и Мифтахутдинов. Их фигуры связаны с этой землёй накрепко.
— Вы проехали по Колымской трассе. Некоторые называют её "трактом", но настоящие колымчане говорят "трасса", а первостроители использовали и термин "автопролаз". Какие впечатления у вас остались от дороги? Вам ведь повезло с погодой: вы застали и жару, и дождь, и даже июльский снег.
— Между нами: у меня есть страх перед дальними поездками. Я боюсь заглохнуть зимой в лесу. Я хорошо вожу и прекрасно знаю устройство мотора, но крутить гайки при минус тридцати — это тяжело. А тут я невольно ситуацию экстраполирую на магаданские условия, на прошлое, когда на грузовиках не было гидроусилителя, за окном –50 С, а протяжённость — сотни, тысячи километров.
Это территория сверхусилия. Чтобы просто сесть за баранку и повезти груз зимой, нужно превратиться в другого человека. Магаданский дальнобойщик — это, безусловно, герой. Мы вчера проехали 500 вёрст за десять часов — для меня, москвича, привыкшего к "стеклянным" трассам и заправкам через каждые три метра, эта дорога оказалась сложной. А что говорить, например, про сорок третий год, когда у грузовика был фанерный кузов, двигатель был газогенераторным на дровах, печка в кабине топилась дровами, а руль приходилось выворачивать буквально всем телом!
На этой территории не живут гнилые люди. Гнилой человек не будет работать в минус пятьдесят. Он уедет в Краснодар, где жара и персики. А здесь остаются те, кто по-настоящему силён. Это люди на порядок выше. Как в том анекдоте из "Бриллиантовой руки" (18+): "Будете у нас на Колыме" — и зритель сразу понимал и пугался… Но если ты приезжаешь сюда с открытыми глазами, ты понимаешь: это не про ужасы, это про силу, величие человека.
— Вчера вы впервые увидели настоящее рассыпное золото?
–Вчера я побывал на полигонах компании "Сусуманзолото", огромное спасибо руководству, что приняли. Я абсолютно равнодушен к золоту как к символу, но я смог увидел труд, который люди вкладывают, чтобы каждую крупиночку металла добыть…
Огромная физическая сила, терпение, время, здоровье. Я увидел людей, которые готовы рисковать своим здоровьем, потому что нужен этот металл. Добыча и превращение золота в товар — это тяжелейший процесс. Вчера увидел, какой объём работы нужно сделать, сколько ресурсов надо вложит, чтобы получить визуально не так уж и много золота.
В прошлом году ваш регион намыл 55 тонн — почти 7 миллиардов, но так просто их не получишь. Для Куваева в "Территории" (18+) золото было прежде всего философским понятием, а уж потом колечками и серёжками. И я это понимаю. Но золото — это труд, труд, труд. Оно — одна из основ экономической независимости. Во время войны и добытое здесь золото спасло страну, обеспечило Победу — мы расплачивались им за то, чего не могли произвести сами.
— Мы заговорили о Чукотке не случайно. В прошлом году по приглашению журналиста, продюсера многих культурных фестивалей Вячеслава Коновалова и Правительства Чукотки вы и ряд других известных литераторов ездили туда надолго. Результатом стали очерки, художественные произведения. Чукотка ранее входила в состав Магаданской области, а теперь вы на Колыме. Что из этих поездок ляжет в основу ваших будущих проектов?
— Пока не решил. Есть несколько базовых тем. Например, Севморпуть. Я пытаюсь как энтузиаст, как романтик — простите за прямоту — как человек, который наследует традиции Куваева, Семушкина, Богораза. Они написали фундаментальные труды. Мне добавить к ним особенно нечего, но есть иное, то, что есть здесь и сейчас. Всё меняется. Это "сейчас" я и должен попытаться понять и запечатлеть.
— И здесь, наверное, нельзя не вспомнить Семушкина с его "Алитет уходит в горы" (18+). А вы написали: "Алитет спускается с горы" (18+). Это ведь не просто игра слов, а литературная связь эпох — ваша попытка сказать о сегодняшнем дне?
— Да. Когда мы говорим "здесь и сейчас", нам кажется, что это неважно. Каждый человек, с которым мы общаемся, кажется обычным, а потом вдруг становится Львом Толстым. Но я не хочу быть Толстым, я хочу быть собой. И в этом как раз и есть правота момента.
— Вы в своём "Алитете" описываете реальность, которая без этого описания может исчезнуть. Как сказал ваш коллега из Владивостока Василий Авченко: "Если бы Аляска была описана в русской литературе, её бы никогда не продали".
— Совершенно верно. Уссурийская тайга, описанная Арсеньевым, осталась нашей, потому что он сделал её через литературу, через язык. То, что ты не описал, того не существует. Аляску продали, а Уссурийский край — нет. И сейчас мы гордимся этим. У Чукотки тоже есть свой культ, как и у Магадана. Это то, что называется "гений места" — вокруг географической точки возникает уникальная культурная аура. Не во всех городах она есть. Я был в столицах, где я ничего не чувствую. А приезжаю в Магадан — и сразу: да, я здесь. Это чувствуется.
Семушкин, кстати, не имел отношения к Чукотке — он, прочитав научную монографию Богораза "Чукчи"(18+), влюбился заочно и приехал из Пензы. И прожил среди чукчей 20 лет, был учителем. В одной из его школ учился Юрий Рытхэу. Вот так возникают литературные судьбы.
— Так что, во всём виноват Джек Лондон? Он описал Аляску, и её прихватили?
— Ну, слушайте, Джек Лондон, кстати, и у нас был безумно популярен. Он сам побежал за золотом, но он описал гораздо большее — он описал людей в первую очередь, красоту, ситуацию, когда ты влюбляешься в этот мир. И это самое важное. Когда я разговариваю с людьми здесь, я хочу понять: что ты любишь? Не просто почему живёшь — тысячи причин. А чем ты восхищён? Что есть для твоей души такого, чего нет нигде? Вот это и есть литература.
Джек Лондон заставил меня, читателя, влюбиться в это белое безмолвие. Я дал дочери "Белого Клыка" — а там такие страсти, волки заживо едят людей, мёртвых хоронят на деревьях, потому что землю зимой не раскопаешь. Я подумал: "Господи, не надо тебе всего этого". Но не забрал. Но сама любовь к месту — она остаётся. Вот это я и ищу здесь.
— Вы сказали, что для северной литературы тема смерти — почти обыденность. Почему так?
— Потому что вы здесь ближе к смерти, простите за прямоту. Если я живу при минус двадцати, я чуть дальше от неё. А если при минус пятидесяти — она за стенкой, за окном. Окажись зимой без одежды, и всё. Мы об этом не задумываемся, но гибель здесь всегда рядом, руку протяни.
— Можно ли сказать, что ваша следующая книга, так или иначе связанная с Магаданом, будет направлена на то, чтобы люди полюбили это место?
— Вы стоите крепко. Но когда мы с Василием Авченко писали повесть о Владивостоке, мы говорили: "Хотя бы пять молодых людей прочитают и не уедут — уже хорошо". Мы хотели напомнить молодёжи, за что можно влюбиться в это место, почему здесь есть нечто уникальное. У вас, в Магадане, всё по-другому, но тоже уникально. Я бы хотел расширить свою повесть "Алитет спустился с горы", добавив магаданский материал. Но для этого мне придётся приехать ещё раз. Очевидно, что Магадан и Чукотка исторически едины — одна кровеносная система.
Дежнёв шёл по Колыме, казаки поднимались по ней, а от Колымы начиналось освоение всего региона, если не брать юг, Хабаровск — там реки в другую сторону текут. Все хотели на Амур, в Тихий океан, но самые смелые шли через Колыму. И они были не казаками по рождению — они были поморами, из Вологды, Архангельска. Это люди, которые умели ходить по холодной воде на лодках, ловить рыбу. Это совсем другая закалка: упадёшь в такую воду летом — и конец, сколько можно проплыть?..
— В день выхода в море у вас в книжном магазине "Одна история" состоялась встреча с читателями, которая сразу планировалась издательством "Охотник" в плотном графике поездки. Это была единственная возможность пообщаться с магаданцами, с несколькими десятками людей. Какое впечатление она оставила?
— Встречи с читателями не бывают одинаковыми, каждая уникальна. Я объездил две трети России, от Калининграда до Южно-Сахалинска, и каждую встречу помню. Эта была в только что открытом книжном — первое мероприятие, которое провели молодые владельцы магазина, дай им Бог успеха! Пришли многие, я ждал и уважаемых мною людей — Владимира Павловича Серкина, его друзей. Собралось много людей и потому, что недавно вышел фильм "Коммерсант"(18+), экранизация моего романа "Сажайте, и вырастет"(18+). Фильм неожиданно для всех стал успешным. Много времени мы уделили обсуждению фильма "Коммерсант"(18+).
— Фильм вам понравился?
— Я не могу односложно ответить на этот вопрос. Фильм про меня. И он мне и понравился, и не понравился. Я сознательно держался в стороне от работы, потому что его делали молодые ребята, им сейчас 26 и 28 лет, они не застали девяностых, не видели тюрьмы, это был для них чужой материал. Я знал, что риск провала огромен. Но это сыновья моего друга Андрея Кравчука — режиссёра, который снял "Адмирала"(18+), "Викинга"(18+), "Союз спасения"(18+). Он читающий режиссёр, он дал им мою книгу, они загорелись. Я сказал: "Вы облажаетесь"(18+). Но они горели глазами, и я помогал, когда они приходили за советом.
— Для нашего кинематографа, да и для зарубежного тоже, он как глоток свежего воздуха.
— Хорошие ты слова сказал. Мы все стараемся, но понимаем: выходит много некачественных картин. Сделанных без души, на одном профессионализме, а то и с откровенной фальшью. Это штамповка, которая раздражает прежде всего бессодержательностью. Режиссёр вроде бы есть, сюжет склеен, герой куда-то движется, а ты выходишь из зала и ничего не получил. Ещё и недоволен: время потерял, деньги потратил, да ещё и кого-то привёл…
— Задача режиссёра и сценариста — протащить зрителя через историю два часа, чтобы он не встал и не ушёл. В "Коммерсанте", наоборот, хотелось ещё минут на пятнадцать продлить— редкий случай.
И это заслуга молодых ребят, сыновей Андрея Кравчука. Они очень талантливые, насмотренные — у них любимый режиссёр Скорсезе, Гая Ричи уважают. Они пересмотрели весь кинематограф по этой теме. И фильм сделан глубоко продуманно. Вот вы заметили татуировки у полуголых злодеев? Так вот, настоящие тюремные татуировки сейчас по закону нельзя показывать — это пропаганда уголовной субкультуры. Поэтому они придумали оригинальные, злобные, но не связанные с реальными. Гримёр нанёс специально для кино. Мелочь, а глубоко продумано.
И ещё забавно: для массовки они набрали людей с реальным тюремным опытом. Это в кино несложно сделать — у кастинг-директоров есть картотека артистов массовки, которые приходят за небольшие деньги, чтобы увековечить себя. Один мужик сказал: "Я восемь паса́х отсидел", — и пришёл сниматься. Все они подсказывали режиссёрам, что по понятиям можно, а что нельзя. Я на площадке не был, но авторы фильма мне рассказывали.
— Что значит жить на Колыме?
— Вы знаете, когда мы говорим о трассе, мы говорим об особом сорте людей. Человек, проживший здесь всю жизнь, имеет свои отношения со смертью. Это звучит пафосно, но это так. Он ближе к смерти — за счёт климата, тяжёлых условий труда, в которых люди до сих пор находятся. Для меня трасса — это культурно-исторический феномен, который выковывает отдельную человеческую породу. Я не философ, но я считаю, что здесь, на Тихоокеанском берегу, создаётся особый этнокультурный извод. Есть сибиряки, а есть тихоокеанские. Они крепче, спокойнее, больше ценят отношения. Потому что жизнь тяжелее, и ты начинаешь ценить то, что на материке может остаться незамеченным. Даже свежее яблоко. Но умные люди говорят, что это всё фигня: пересели магаданца в Краснодар — и он станет таким же.
— Как исправить положение?
— Хотелось бы, чтобы таких, как людей, с которыми мне удалось встретиться, Павел Юрьевич Жданов или ты, здесь было в разы больше. Каждый раз, когда я смотрю на Захара Прилепина, я думаю: почему он один? А если бы их было пятнадцать — жизнь была бы другой. Их надо родить, выучить, создать. Это серьёзная работа. Нам нужно, как китайцам, думать на сто лет вперёд. Наше стремление к немедленному результату нам вредит. Даже пятилетки мало. Нужно сначала поднять народ, вырастить, объяснить. Пусть создаются научные центры, университеты, детские сады и школы. Но для этого нужны учителя, которых надо воспитать. Это должно быть спланировано на десять-пятнадцать лет вперёд. Глобальный план. Куда мы идём? В чём наша сверхзадача?
— И в завершение: что бы вы пожелали нашим читателям?
— С возрастом я понял: надо ценить мгновения, когда ты получаешь удовольствие от жизни. Мы живём один раз, поэтому нужно уметь наслаждаться. Чем бы ты ни занимался, ты должен ловить те мгновения, когда тебе нравится жить. Это не связано с местом, возрастом или деньгами. Я желаю вам, чтобы таких мгновений — когда вы чувствуете себя счастливыми здесь и сейчас, на этой земле, в этот день — было как можно больше. Это пришло ко мне после сорока. Я понял: хоть раз в месяц, но я должен поймать это чувство. И сыну своему, когда учил его водить, я сказал: "Автомобиль — это наслаждение, главное, чтобы ты получал удовольствие". Он потом признал, что я был прав. И вот уже больше десяти лет без единого ДТП. Живите, чувствуя мгновение.
Павел Жданов, Андрей Рубанов, Дмитрий Андреев. Фото: Павел Жданов
Беседовали Павел Жданов и Дмитрий Андреев
