Альберт Тынавьи: Как песни севера красивы

Любовь Березина: Гастроли — это экзамен для артистов

В интервью Альберт Тынавьи, бывший пастух тринадцатой оленеводческой бригады, рассказывает о детстве в школе-интернате, девяти годах работы в тундре и жизни в Эвенске. Он делится воспоминаниями об обучении ездовых оленей, языческих ритуалах коряков, а также размышляет о проблемах передачи опыта молодому поколению и перспективах сохранения традиционного уклада жизни оленеводов.

Альберт Тынавьи. Фото: Дмитрий Андреев

— Где вы родились?
— Я родился в селе Верхний Парень. Мама родилась в 1939 году, отец — в 1941-м. Они работали в совхозе: мама была пекарем, отец — клубным работником. Отец окончил Биробиджанское музыкальное училище по классу баяна.

— Расскажите, как прошло ваше детство в Верхнем Парене.
— Детей малочисленных народов Севера отправляли в детские сады и школы-интернаты. Меня, когда подрос, отправили на Чайбуху, это примерно 30 км от Гижиги, в детский сад. Учиться хотел сильно. Потом меня отправили в школу-интернат.

Тополовка. Фото: Дмитрий Андреев

— Куда именно?
— Я учился в Тополовке. Там жил мой родной дядя Виктор Алеевич, учитель начальных классов, и меня отправили к нему. Помню смутно: ходили по сопкам, катались на плотах — место было сырое, весной много воды. Потом во втором классе я уже учился в Эвенске, в школе-интернате. Как-то среди зимы был клич: "Кто хочет поехать в Оротукан?" Мне стало интересно, я поднял руку, и меня отправили. В Оротукане я пробыл два года, остался там до четвёртого класса. А в четвёртом классе переехал и учился в Эвенске. Десятый класс заканчивал здесь. Годы были хорошие, класс дружный: девять мальчиков и девять девочек.

Эвенск. Фото: Дмитрий Андреев

— Когда вы впервые оказались в оленеводческой бригаде?
— Ещё при Советском Союзе мы, детьми, работали в агиткультбригаде. Нас возили по бригадам к пастухам: показывать сценки, петь песни. Была бригада, которая показывала кино, а мы ездили с концертами. Забрасывали вертолётом или вездеходом ГАЗ-71.

— Вы уже тогда играли на гитаре?
— Нет, я научился позже, в седьмом классе. Гитары были редкостью: она стоила 33 рубля, это почти ползарплаты. У старшеклассников была гитара, я смотрел, кто из земляков играет, запоминал, что он делает пальцами, а потом, когда никого не было, брал гитару и пробовал. К концу седьмого класса уже нормально играл.

— Какие были первые впечатления от пастухов, от их жизни?
— Когда ездили с бригадой, больше всего запомнилось гостеприимство. Приезжаешь — встречают приветливо, внимательно слушают, обязательно кормят. Сколько я ни ездил по бригадам, люди там были приветливые. В наших бригадах работали только коряки.

— Образ жизни эвенов и коряков отличается?
— Немного отличается. Чтобы точно рассказать, надо пожить среди эвенов.

— Когда вы первый раз начали работать в бригаде?
— В 1980 году, мне было 12 лет. Я приехал в гости к сестре, она была замужем за пастухом. Меня поставили подпаском к родственнику. Всё лето мы ходили с ним и ещё одним мальчиком, делали, что он скажет. Для меня это уже была работа. Каждый вечер я спрашивал: "Сколько я сегодня заработал?". Деньги, наверное, потом получили родители. Я приехал в интернат и про них забыл.

Альберт Тынавьи. Фото: Дмитрий Андреев

— А после школы?
— Поступил в Хабаровск, учился на инженера по эксплуатации автомобильного транспорта. Проучился полгода, и меня отчислили за плохое поведение. Я уехал домой. Родители, видимо, за то, что я не доучился, отправили меня работать к дяде в бригаду. Весной я уехал и всё лето проработал там, до армии. Осенью 1986 года меня забрали в армию. Два года служил в Приморье, потом демобилизовался, приехал в Эвенск, затем на Чайбуху. Потом женился, у нас родились две девочки. Два года я прожил в Гижиге.

— А потом вы поехали работать в бригаду?
— Да, в бригаду, где я проработал девять лет. Это район Кегали, возле Омолона. Наша бригада была номер тринадцать. Я пас оленей. Мне там очень понравилось. Потом, когда мы уже переехали в Эвенск, мы ездили туда за запчастями для ГАЗ-71. Я перевалил на нашу территорию, где мы кочевали девять лет, и мне аж плакать захотелось — так я привык к тем местам. Там лесотундра, очень красиво и богато.

Альберт Тынавьи. Фото: Дмитрий Андреев

— Кем вы там работали?
— Простым пастухом. Никогда не был ни старшим, ни бригадиром. Трактористом у нас был мой старший брат Юра. Потом, в девяностые, снабжение прекратилось, тракторы сломались, и мы уже кочевали на оленях. Продукты заканчивались, бывало голодно. Мяса хватало, но оно надоедало, чая почти не было. Вместо чая заваривали кустики с белыми цветочками, которые растут по речкам. Спасали охота и рыбалка. Охотился в основном на сохатых, пару раз стрелял в медведя, но потом перестал. Оленей мы старались беречь, забивали сохатых и меняли мясо на продукты.

— Какое было поголовье?
— Когда я пришёл, было три с лишним тысячи оленей. В бригаде человек десять, пастухов примерно семь. Сначала бригада была чисто корякская, потом к нам с Омолона стали приезжать ламуты, жили и тоже пасли. Когда тракторов не стало, мы кочевали на оленях. У нас были нарты, ловили ездовых оленей. Мне всегда было жалко оленей летом: жарко, мошка, комары, а их запрягают и ставят на привязь. В упряжке у коряков и эвенов обычно по два оленя, где посвободнее — по три-четыре.

— Как обучали ездовых оленей?
— Лучше всего весной, когда олени послабее. Осенью они сильные, и работать с ними труднее. Ловили телёнка или двухлетку, надевали намордник, обвязывали и привязывали к молодой лиственнице. Она гнётся, тянет оленя обратно, и он понемногу привыкает к натяжению. Потом пастух начинал тянуть за верёвку, постепенно сокращал дистанцию, и олень привыкал идти за ним. Потом приучали к упряжи, затем к нарте: сначала ставили рядом со старым оленем, потом запрягали вдвоём, возили пустую нарту, потом дрова, потом лёгкую нарту. Старый олень иногда специально рванёт галопом, чтобы молодой успокоился. Потом молодого переучивали с левой стороны на правую: правый управляется уздечкой, левый — тягловый. Сроки разные: одного можно обучить за пару дней, с другим мучаешься неделями. Бывают злые, ленивые, трусливые.

— Верхом ездили?
— Нет, верхом мы не ездили. С омолонскими я впервые увидел эвенские сёдла. Мы использовали вьючных оленей, перевозили мешки, вьюки — всё, что нужно.

— Оленье молоко пробовали?
— Старший пастух пил от важенки. Говорил, что молоко очень густое и жирное, но его у оленей мало. Я ни разу не пробовал и даже не хотелось.

— Девять лет в тринадцатой бригаде — как менялась жизнь?
— Постепенно всё деградировало, особенно ближе к развалу Союза. Пришлось вернуться к тому, как жили раньше. Люди из бригады потихоньку уходили, становилось всё меньше. Потом мы переехали сюда. Перед переездом жена уверовала, приняла водное крещение. Она освободилась от пьянства, курения, перестала материться. Я сначала думал, что буду жить как жил, но смотрел на неё и удивлялся. Последний год я работал, и всю зиму мы пробыли на Крестиках — это база отдыха для пастухов, там собирались бригады. Там стоят добротные деревянные срубы.

— И что изменилось в вас?
— Меня оставили одного на отёле со стадом, примерно на месяц. У меня была брезентовая палатка. Жена присылала мне книги. Я читал и начал молиться. Раньше, если олень убежал, могло быть почти всё равно, а теперь я стал иначе относиться к делу: ночью дежурил возле стада, чтобы поймать или застрелить волков, следил за телятами, чтобы они не примерзали к снегу. Оленеводство стало для меня важным делом.

— Примерзали к снегу?
— Да. Если телёнок примерзнет, уже не встанет, даже если важенка рядом, — погибает. Я их шевелил: собирал выкидышей и погибших, но такого было мало. Ещё охранял от орлов.

— Не было конфликта между религией и вашими традиционными, языческими воззрениями?
— Коряки считаются язычниками. Оленей приносили в жертву.

— Как?
— У нас был старший пастух, сильный язычник, он все ритуалы проделывал. Может, что-то и сам придумывал. Мне тогда было всё равно. Я родился в Советском Союзе, был атеистом, комсомольцем, меня это не впечатляло.

— А потом конфликт всё же был?
— Да, когда мы уверовали. У нас дома, в палатке, были идолы — деревянные человечки, фигурки. Жена говорила: "Сейчас нас гнать будут". Я думал: из-за каких-то деревяшек? Но с нами перестали разговаривать в бригаде. Враждебности, злых умыслов не было, просто перестали разговаривать. Мы решили, что надо уезжать. В 2003 году уехали, всё оставили.

— Наверное, бригаде после вашего отъезда стало тяжелее?
— В плане работы, может, да. Наш родственник, брат жены, после нас тоже выехал. Мы оставили бригаду. Она начала рассыпаться: олени кончались, стадо, точнее бригада, заканчивалась.

— Сколько от поголовья осталось?
— Когда уезжали, оленей было мало. Они исчезали, разбегались, мы не могли их найти. Осталось, наверное, тысяча с лишним.

— В три раза сократилось.
— Да, с каждым годом всё меньше.

— Своих оленей вы не забрали?
— Нет. Сколько я работал, у меня ни одного оленя не было. Не дали. Да и зачем — сейчас их всё равно бы не было.

— С 2003 года вы в Эвенске?
— Да, с 2003 года. К Андрею Коркопскому начали ездить лет семь назад, может, раньше. Он попросил: давайте съездим. Так и ездим, помогаем.

— Вы помогаете в период корализации?
— Бывает, попросят: перевезти запчасти. Раньше у него не было вездехода, сейчас есть, хоть сам иногда что-то делает.

— Рады сюда приезжать, помогать?
— В тундру я очень люблю ездить, и жена любит. Когда на охоту ездим, я там отдыхаю. Могу сидеть весь день, ничего не делать, просто смотреть — это успокаивает, отдыхаешь от суеты. В посёлке кто-то позвонит: "Алек, надо то-то сделать". А там приехал — никто не звонит, не достанет.

— У вас ведь очень большая семья?
— Да, у нас десять детей.

— Вы кем работаете?
— Сварщиком. После стройки я работал на море: на катере, на рыбалках, на морских перевозках; ходили Магадан — Эвенск — Магадан. Потом директор ЖКХ предложил работу: я заварил им бочку на машине. Я боялся сказать, что у меня нет образования сварщика. Ходил весь день, потом решил: правду скажу; примет — примет, откажет — откажет. Позвонил, признался, что корочки нет. Он говорит: "Без проблем, приходи". С тех пор работаю: сначала в гараже сварщиком, потом перешёл в тепловое хозяйство — кочегарка, тепловые сети. До сих пор там. Уже, конечно, не так сильно хочется работать.

— Кто-нибудь из детей, зная о вашей жизни, видя всё это, не хотел попробовать себя в оленеводстве?
— Думаю, если бы они были охотниками, может, кто-то и захотел. А так сильного желания заниматься оленеводством ни у кого нет. Я сам в бригаде не родился, родители там не работали, и у меня такого рвения не было. Детей надо с детства приучать: чтобы жили здесь, родители жили здесь, чтобы знали и видели, как это делать. А из института попробуй заставить кого-то вернуться — не поедут, особенно из города.

— Как вы думаете, с учётом того, что сейчас одна из главных проблем — невозможность передать опыт молодому поколению, какие перспективы у оленеводства?

— Если не будет пастухов, не знаю, как. Заставить никого нельзя. Дети при нынешней жизни вряд ли захотят здесь работать — разве что по безысходности. Нужны способности ходить по тундре, ориентироваться. Раньше я много ходил, а сейчас смотрю на расстояние и думаю, что лучше на вездеходе. Молодым легче. Может, кого-то прельстила бы зарплата. Меня бы привлекла возможность посмотреть природу, новые места, походить за оленями. Но, глядя на жизнь пастухов, я им не завидую. Хорошо, когда семьи рядом. У нас семьи были рядом: дети работали, жена рядом. Правда, когда она рожала, приходилось уезжать, и я долго её не видел. Потом опять соединялись. Хорошо, когда живут семьями: дети рождаются, видят.

— То есть нужно вернуться к истокам?
— К привычному укладу.

— Вахтовый метод здесь неприемлем.
— Нет. Приехали — и всё.

— С учётом интенсивной работы кто-то должен помогать.
— Да. Я, например, побуду в отпуске — и на работу уже не сильно хочется. Тем более человеку, который где-то побыл, трудно заставить себя ехать сюда на вахту. Из посёлка очень трудно выбраться: пока соберёшься, приготовления... Потом вырвался — вроде нормально. А откуда-то оттуда легче: быстро покидал и вернулся.

— Расскажите, как раньше пасли оленей без раций и биноклей. Вы застали этот период?
— Нет, уже тогда такого не было. Но были интересные случаи. Кричали друг другу: один на сопке, другой внизу, и надо было услышать. Однажды он кричит, а мне слышится: "Иди домой!" Я переспросил, опять слышится то же. Развернулся и ушёл домой. Вечером он приходит: "Ты чего ушёл?" А я думал, ты кричал "иди домой". Другой случай: бригадир кричал пастуху, а тому казалось — "ложись". Он лёг. Тот кричит снова, а ему — "вставай". Так несколько раз ложился и вставал, пока не понял. Раций не было. Уходили на поиски оленей — никто не знал, где мы. С Наташей искали оленей, не находили и возвращались. Никаких благ цивилизации.

— Насколько язык сохранился в вашей жизни?
— Я был в детском саду, школе-интернате, институте, армии — и язык мне не привили. Всё время говорил только по-русски. Когда приехал работать в бригаду, начал немного понимать и говорить. Если со мной говорили по-русски, я просил: давайте по-корякски. Пожил среди них — начал понимать и изъясняться. Нужно жить в языковой среде. Родители всё время говорили по-русски, может, поэтому я языка не знаю. Тот брат, о котором я рассказывал, до сих пор знает язык, говорит с женой. Носители ещё есть, но уже заканчиваются. В нашем районе старые, а молодое поколение знает только "окно", "заяц", "сахар", "рукавицы", "очки". Милют — заяц, лылы — рукавицы, алёк — очки. Это неразговорные слова. Нужно жить среди этого.