Сегодня 50-летний юбилей отмечает артист Магаданского музыкального и драматического театра Владислав Поляков. Три десятилетия он неизменно выходит на родную сцену — и за это время стал не просто мастером, а душой театра. В канун этой знаменательной даты мы встретились с юбиляром, чтобы поговорить о том, как мальчишке из Орла удалось покорить Север, почему "Коктейль по-французски" (18+) до сих пор собирает аншлаги и какое желание он загадал себе в день рождения.
— Где и когда вы родились?
— В далёком 1976 году, в Орле. Детский сад, школа, первые два класса, а потом — Магадан.
— Расскажите о вашем детстве?
— О детстве все говорят одно и то же: как они были счастливы. Из детского сада помню только один эпизод: мама пришла, а я говорю: "Мама, я записался на английский язык". Она схватилась за голову: "Ёлки-палки! Ещё пять рублей за занятия". Первая моя детская роль — ёжик в "Теремке" (18+) — была на английском. Есть чем гордиться.
А потом была роль Буратино. Двоюродная сестра, которая периодически жила у нас, пока родители уезжали в загранкомандировки, поставила спектакль во дворе. Типичная советская картина: на лавочке сидит мамаша с детьми, на бельевой верёвке — покрывало, где весь двор сушит бельё. Я, наверное, единственный в истории Буратино со сломанным носом: любопытство взяло верх, я вылез посмотреть на зрителей и сломал нос о занавес. Это была вторая роль в моей жизни.
— А когда появилась мысль стать актёром?
— Мне было лет пять. И жизнь мне "испортил" Боярский своим Д’Артаньяном — разумеется, в хорошем смысле этого слова. Мысль про актёрство заронили мушкетёры, потом "Собака на сене" (18+), "Приключения Петрова и Васечкина" (18+) и т.д. А такие актёры, как Леонов, Евстегнеев, Караченцев, Тихонов, Яковлев и многие другие, не могли оставить равнодушным.
— Расскажите о родителях?
— Отец был добрейшей души человек. Я и не знал, что он в детстве был заводилой: их росло четверо братьев и две сестры, он бежал вперёд, нарывался, а сзади — три "шкафа". Отец работал в медтехнике, ездил по деревням, ремонтировал рентгеновские аппараты. Скончался в 1998 году, не дожив двух недель до сорока девяти от рака мозга. Мама всю жизнь была экономистом. В Орле работала на заводе-десятитысячнике, в девяностые он закрылся. Потом здесь, в Магадане, трудилась на деревообрабатывающем комбинате. А затем устроилась экономистом в Магаданский музыкальный и драматический театр в 1991 году.
— В девять лет вы переехали в Магадан на постоянное место жительства?
— Да, в 1985-м.
— Первые впечатления?
— Не радужные. В Орле был свой двор — мы росли вместе, не существовало понятия предательства. Сам погибай, а товарища выручай. А здесь я столкнулся с совсем другим юношеским колоритом. Нового человека не всегда принимают в компанию. Иногда приходилось отстаивать свою точку зрения.
Пришлось ходить в школу и вести младшего брата, царство ему Небесное (Денис погиб под лавиной. Он был горнолыжником), в садик. Идёт маленький человечек, ветер выбивает слёзы, но он идёт, потому что знает: если сядет — замёрзнет. Его этому научили в четыре года. Я сформулировал это для себя как тот самый магаданский, северный характер. Человек борется до последнего — и не только с погодой, но и с самой жизнью.
— Как прошли школьные годы?
— Я учился по дурацкой системе: чтобы выйти из девятого класса, нужно было сдать три экзамена, и чтобы поступить в десятый, нужно было сдать ещё три экзамена. При реорганизации системы образования нам пришлось перескочить из четвёртого в шестой. Комсомольцы тоже на мне закончились.
Пошёл в гуманитарный класс. История — пять, литература — четыре, и "от большого ума" пошёл сдавать английский, памятуя о двух годах в спецшколе в Орле, и завалил. Мы приехали из отпуска в октябре, а меня в школе уже нет. Пришёл к директору, та сказала: "Выбирай либо ПТУ, либо техникум". ПТУ было ближе к дому. Знал бы я тогда, что оно станет для меня фактически "армией". Пришлось снова стоять за себя. Учился я, кстати, на сварщика.
— Если бы не это ПТУ, вы бы не попали в театр?
— Да. Там встретил замечательного режиссёра — Ларису Алексеевну Кухтину, дай Бог ей здоровья. Она научила меня читать, понимать и, как следствие, любить поэзию. Я выигрывал городские и областные конкурсы. Пушкин, Блок, Есенин, Жуковский и т.д. надолго вошли в мою жизнь.
В 1995 году в Магадан приехал главный режиссёр музыкального театра Вячеслав Владимирович Добровольский, который набирал курс в училище искусств. К тому времени я закончил ПТУ и решил поступить на курс артистов музыкального театра и кино. Нас отобрали, и с 20 сентября 1995 года я учился и работал в театре. Я отработал сначала 27 лет в музыкальном театре, а когда заработал вокальную пенсию, перешёл в драматический.
— Когда вы вышли на сцену?
— Сначала, конечно, ходил "штанами" — так называют, когда мужчин не хватает в хоре и их ставят в пару к опытным актрисам. Это был спектакль "Синяя борода" (18+) — мы выходили женихами, которых якобы убивали. И идущая уже двадцать пять лет "Баядера". А 16 февраля 1996-го я впервые вышел на сцену уже в роли — это была "Принцесса цирка" (18+), мой тогда любимый Тони Бонвиль. С тех пор мне давали шанс доказывать, что я имею право стоять на одной сцене с мэтрами.
— Чем запомнился первый выход?
— Мы пообещали концертмейстеру Тамаре Петровне Пономаренко помочь перевезти фортепиано. По регламенту, если ты выходишь в третьем акте, должен быть к началу спектакля. Мы накрасились — никто не умел, размалёваны, как девушки низкой социальной ответственности. Я в лосинах и шортах, а мой сокурсник Андрюша Кондрашов — в комбидрессе (женский комбинезон). Чтобы снять исторический костюм, нужно снять жабо, камзол, подтяжки, рубашку и т.д. Мы накинули куртки и побежали. Дом на Ленина, 16А/Б. Приходим — там грузчики, а инструмент у неё был замечательный. Она рассказывала, что его привёз сам Витус Беринг: бронзовая рама, 320 килограммов, в двери не проходил — вытаскивали в окно. Даже впятером на второй этаж было тяжеловато. Зато удалось соприкоснуться с историей. В итоге мы вернулись и успели к выходу на сцену.
— Что вы чувствовали, выходя на сцену с мэтрами?
— Представьте: девятнадцатилетний мальчик после ПТУ, всего четыре месяца занятий — и на сцене Барляев, Девятерикова, Быков, Седлецкая, Титенко, Бекасов, Лавецкая, Анисимова, Бурцев. Вечный праздник! Театр — дело молодых. Ольга Яковлевна с Быковым — эта пара всегда выходила делать рок-н-ролл — равнодушным не оставался никто. У них мы и учились.
— Ради чего люди служат театру?
— В 2001 году мы поехали со спектаклем "Здравствуйте, я ваша тётя" по колымской трассе, и один парнишка, заполняя анкету, написал в графе "цель приезда": "Стать звездой". В театр приходят все, чтобы стать звездой, никто не руководствуется идеями сократовской Калокагатии. Работа — потом. А когда ты влюблён в сцену, в партнёршу, но по-актёрски ничего не умеешь — играть ничего не надо, всё проявляется само собой. И обязательно природное обаяние и фантазия. Без них даже не стоит думать о театре. Был случай: на первой роли я должен был признаваться в любви, а режиссёр сказал: "Отойди от неё в другую сторону и придумай, как оправдать". Пришлось, придумалось — и зритель поверил.
— Потом вы учились в Питере?
— Мой мастер, В.В. Добровольский, посоветовал поступить в Питерский институт культуры. "Возьмёшь банку икры, я напишу письмо бывшему завкафедрой — и поедешь". Так я и сделал. Попал к Борису Васильевичу Сапегину, лауреату Государственной премии. Они с женой обращались друг к другу по имени-отчеству и на "вы" — меня это поначалу напрягло, но люди оказались потрясающие. Мы просидели часа четыре за чаем, а когда я уже обувался в прихожей, он неожиданно спросил, не хочу ли прийти снова, а я не знал, как напроситься. Приходил к ним ещё четыре раза. Сапегин рассказывал о спектакле, за который получил премию.
Я ехал поступать с красным дипломом, нужно было сдать всего один экзамен, а следующий выпал на день моего рождения, отмечать его в незнакомом Питере совсем не улыбалось. Я поступил.
Мой новый мастер, Валерий Израилевич Плоткин, был человеком принципиальным — незадолго до того выгнал парнишку за две недели до диплома за то, что тот пришёл поддатый. На курсе я для него почти не существовал: сдавал все экзамены, кроме мастерства, — девочек много, мальчиков мало, мы вечно заняты в их отрывках, не хватало времени. Но на экзамене по сценической речи я прочитал монолог Бориса Годунова, и мастер сказал: "А пацана-то мы просмотрели". На следующей сессии у меня было двадцать восемь отрывков — за три недели я просто не успевал выучить текст, летал как фанера над Парижем, но приходилось и ставить самому.
— Но вы всё равно вернулись в Магадан?
— А я и не уезжал — учился заочно. В Москве или Питере можно жить только при постоянной работе. В 2008 году в Магадан приезжала съёмочная группа, оператор-режиссёр, Эдуард Реджепович Реджепов, сказал: "Хороший артист. Буду тебя снимать". Я был в отпуске в Москве и снялся в двух его сериалах: "Заложники любви" (18+), "Дети водолея" (18+).
— Расскажите о вашем опыте работы в кино?
— Опыта как такового не было. С разницей в пять лет — два сериала, не считая мелких эпизодов. Мне хотелось от кино того же, что я понял о театре, — способа существования. Но десять съёмочных дней — это не школа. Была забавная сцена: режиссёр сказал: "Убери театральщину". Я говорю: "Я уже ничего не играю". — "Надо ещё. Убери ровно 13,5 процентов". Я сел, замер, и всё. Отчитал как пономарь. Режиссёр крикнул: "Потрясающий артист!" Я подумал: "Скажи ты убрать ещё полпроцента — я бы не знал, что делать". В кино совсем другие приёмы и способы существования. Не могу сказать, что я работал в кино — скорее, это пролетело, и удовольствия не доставило.
— Тогда что для вас значит театральное существование?
— Читайте "Мою жизнь в искусстве" (18+) Станиславского. Я всегда говорю одно: сцена — самое безопасное место на свете. В жизни вы не знаете, что произойдёт, а на сцене понятно, что с вами случится в ближайшие два-три часа. Бояться её не стоит. Хотя первые лет пять-десять это не получается, потом волнение остаётся только до первого шага. Если не проходит и после — стоит задуматься, нужно ли продолжать. Удачные работы бывают редко, но наши самоощущения и зрительское восприятие — совершенно разные вещи. Иногда кажется, что спектакль гениален, а на самом деле нет, и наоборот — ничего не делаешь, а зритель принимает. Всё индивидуально.
— Какие роли и спектакли стали для вас самыми важными, интересными, любимыми?
— Я думал об этом на днях и понял, что, в принципе, такого быть не может, чтобы вводная роль была ближе, чем та, которую играешь годами. Но я благодарен судьбе за роль, которая меня поменяла и заставила думать иначе, — это Кириак в спектакле "На краю света" (до меня её играл Валерий Васильевич Бунякин). Вот такие работы я хотел бы делать. Всё-таки 27 лет в музыкальном театре — это не совсем та степень проживания. А здесь — другое. Конечно, "Коктейль по-французски" (18+), идущий 21-й сезон, я не могу поставить в один ряд с "На краю света" (18+). Тем более что материал моего земляка Лескова, он тоже орловский, — для меня это вдвойне почётно и ответственно.
— А "Касатка" (18+) по Толстому?
— Люблю и его. Хотя я к Алексею Николаевичу Толстому отношусь не очень хорошо: говорят, когда Льву Николаевичу предложили написать роман о Петре Первом, он отказался. Но в спектакле — великий и могучий русский язык, и мы, бывает, манкируем им в повседневности, а там всё строго по тексту, зубрили, мучились, но продукт получился, за который не стыдно. И как раскрылась Оксана Ивановна Плиско! Финальная сцена потрясающая.
— Третьим, наверное, будет "Коктейль по-французски" (18+)?
— Наверное, да. Из того, что сейчас в репертуаре, — он. Когда речь зашла о списании, я упёрся: взялся за него, понимаю, что это уже не тот спектакль, что на премьере, составы поменялись, нас с Екатериной Пастуховой осталось двое из первого. Но сколько бы ни было зрителей — хоть 50, хоть 500, — после спектакля зал всегда встаёт. Такие моменты воодушевляют, крылья вырастают.
— Как вам удаётся сохранять внутренний огонь?
— Как сказал Черчилль: "Я никогда не стоял, когда мог присесть. И никогда не сидел, когда мог прилечь". Я задумывался: кем бы я мог быть, если бы не артистом? Люблю водить, может, шофёром или таксистом. В детстве хотел быть капитаном дальнего плавания, но понял, что это не для моего желудка. Сцена — другое. Понимаешь, что из спектакля в спектакль одно и то же, но всё равно есть новое, интересное, смешное, трагичное. Что невольно пробуждает интерес к профессии.
— Помимо театра, чем вы живёте?
— Люблю рыбалку и охоту. Каждый год езжу с друзьями в Усть-Омчуг на хариуса. Зимой ловлю корюшку в Нагаево и на Гертнера.
— Что бы вы пожелали себе на предстоящий юбилей?
— Чтобы тот самый огонь не угас. С каждым годом поддерживать его всё сложнее. Мне повезло: есть партнёры и партнёрши, которые старше на несколько лет, и я вижу, как они проходят рубежи, и для меня это протекает мягче, незаметнее. В 20 был перелом, в 30–40 — штурм, а что будет в 50? Уже даже не знаю, чего ждать. Пожелаю себе огня и побольше интересных ролей — неважно, больших или маленьких, главное, чтобы было в чем поучаствовать. Ведь, как известно, играл Фёдор Иванович Шаляпин.
— Тридцать лет в театре, больше половины жизни отдано этим стенам. Что для вас театр?
— Для меня театр — это дом, часть жизни, профессиональная и безусловная. Память. Отражение жизни. Последнее время я всё чаще склоняюсь к тому, что нужно больше комедий — люди устают, им хочется расслабиться. Но какое удовольствие для артиста соприкасаться с бессмертной классикой.
— Пожелание для зрителей.
— Однажды после спектакля "Коктейль по-французски" (18+) ко мне подошёл мужчина с трассы, принёс коньяк и сказал: "Спасибо! Я никогда не думал, что в театре может быть так весело и интересно". Коньяк — это, конечно, дело хорошее, но, как говорится в негласном актёрском гимне: "Смех и радость мы приносим людям". Поэтому приходите в театр — мы всегда вам рады.
