Северный потенциал: как в Магадане развивают массовый спорт
Мальдивы за копейки: разбираемся, реально ли улететь на райский остров за 100 тысяч
Магаданский суд ужесточил приговор участнику ОПГ по сбыту наркотиков
Инспекторы ГИМС проводят профилактическую работу на водоемах Магаданской области
Лучшие фотографии Магадана за неделю
С начала года недропользователи Магаданской области добыли 48,7 тонны золота
На трассе Герба — Омсукчан столкнулись два грузовика, погиб человек
В Магадане разыскивают подозреваемого в преступлении Виталия Сысоева
На Колыме за неделю произошло более 700 преступлений и ДТП
Можно ли законно перестать платить за некоторые услуги в квитанции за ЖКХ?
Итоги недели: массовый спорт, магаданский завтрак, ТОР "Колыма"
Спасатели МЧС эвакуировали с Марчеканской сопки заблудившихся туристов
21 ноября в календаре: Всемирный день приветствий    
В Магадане начали строить дом отдыха на берегу бухты Веселой в 1940
В Магадане в субботу днем преимущественно без осадков и до –17°С
В Магадане полицейские обсудили со школьниками правила поведения

Павел Виноградов: Колыма из космоса – это 6 минут полета со скоростью 7км/сек

Выпуск подкаста "Ваши уши" с космонавтом Павлом Виноградовым
Павел Виноградов NASA
Павел Виноградов
Фото: NASA
Нашли опечатку?
Ctrl+Enter

Сегодня в подкасте "Ваши уши" — интервью с с космонавтом Павлом Виноградовым. О Колыме из космоса, подготовках к полетам и жизни в невесомости. 

Космонавты выглядели небожителями
Фамилия Виноградова никогда нигде не звучала плохо.
Мы были неисправимыми мечтателями

— Павел Владимирович, вы помните первый полёт Гагарина?

— Очень хорошо. Было 12 апреля 1961 года, мне ещё не исполнилось восьми, всего семь с половиной лет. Я впервые в жизни пришёл домой в четыре или пять утра. Ликовал весь Магадан. Мы жили в центре, на улице Ленина, и весь город вышел на улицы. Невероятное людское море, восторг, салют из огромных пушек… Это невозможно передать словами. Самое удивительное — родители меня не ругали, что вернулся под утро. Похоже, меня даже не искали — все были там же, на площади. В Магадане узнали чуть раньше, чем в других местах: у нас уже был вечер, когда Гагарин полетел. И ликование продолжалось не только 12-го и 13-го апреля, а гораздо дольше. Это навсегда в памяти.

34 интервью о жизни и смерти на Дальнем Востоке

34 интервью о жизни и смерти на Дальнем Востоке. Фото: Дмитрий Андреев

— Вы родились в Магадане, детство провели в Анадыре. Какое это было время для вас, родители, друзья, первые впечатления о мире? Когда впервые задумались о космосе?

— Детство — понятие растяжимое. Моё детство прошло и в Магадане, и, конечно, воспоминания о нём самые тёплые. Это речка Магаданка, где мы бывали во все времена года, бухта Нагаева, знаменитая рыбалка — и зимой, и летом. Это поездки с родителями по трассе за грибами и ягодами. Летом мама отправляла нас с братом на рыбпричал, где с траулеров можно было за смешные деньги купить ведро живых охотских крабов — огромных, блестящих, шевелящихся. Детство было весёлое, радостное — и в Магадане, и в Анадыре.

— Где вы жили в Магадане?

— Мой дом стоит на пересечение К.Маркса и Ленина. Адрес К.Маркса 31/18, третий этаж, угловой подъезд.

— В детстве вы мечтали о космосе?

— Конечно. Для всех мальчишек и девчонок это была мечта. Но тогда казалось недосягаемым: космонавты выглядели небожителями. Хотелось стать лётчиком. В Анадыре, где мы жили, был огромный аэродром, боевые самолёты — это очень впечатляло. Но сложилось иначе. Меня увлекла другая сфера. У меня был замечательный учитель физики, Иван Лаврентьевич Баулин. Он привил нам "вирус желания всё знать". Я увлекался физикой, астрофизикой, постоянно что-то мастерил и сознательно поступил в Московский авиационный институт. В другие вузы даже не собирался.

— Когда пришло осознанное решение идти в отряд космонавтов?

— Уже позже, в зрелом возрасте. Я понял, что здоровье не подводит, что есть опыт. После института я долго работал испытателем в Институте медико-биологических проблем, в ЛИИ. И именно тогда пришло желание подать заявление. Хотя, признаться, я человек сомневающийся: чаще думаю "а получится ли?", чем "если хочу — значит, смогу".

— Родители как-то повлияли на ваш выбор?

— Скорее наоборот. Мама всегда говорила: "Павлик, учись хорошо, может, врачом станешь, человеком будешь". Для них космос был чем-то запредельным, они были простыми, приземлёнными людьми. Но выбор всегда поддерживали. Когда я сказал, что еду поступать в Московский авиационный институт, они удивились: "Это же самый престижный вуз, туда очень трудно попасть. Может, попробуешь Владивосток, Красноярск, Иркутск?" Но отговаривать не стали. Думаю, знали: если я решил, значит, сделаю.

— В музее лицея № 1 имени Н.К. Крупской хранятся ваши школьные фотографии и личные вещи. Каким вы помните учёбу в первой школе? О чём мечтали тогда? 

— Школа была рядом, в конце нашего дома. Тогда здание школы казалось большим, можно сказать величественным. Жаль, что его не сохранили, уничтожили. Про мечты сложно сказать — вроде ничего такого не мечталось, просто было интересно ходить в школу, тем более родители меня отпускали одного, хотя под контролем старшего брата, он учился там же.

Сергей Ефимов и Павел Виноградов на выставке в Магаданском краеведческом музее. Апрель, 2005 г.

Сергей Ефимов и Павел Виноградов на выставке в Магаданском краеведческом музее. Апрель, 2005 г.. Фото: Павел Жданов

— У вас был пример для подражания?

— Да, мой старший брат. Он блестяще учился по физике и математике. Родители часто говорили мне: "Вот видишь, брат у тебя такой, а ты…" Конечно, когда у меня были двойки или тройки, это звучало. Давления не было, но мне становилось стыдно, и я задумывался, что нужно исправляться. И ещё важное напутствие я всегда помню от отца: "Фамилия Виноградова никогда нигде не звучала плохо. Никто не должен подумать, что это плохой отец или семья". У нас большая семья, много братьев и сестёр — и все они стали достойными людьми.

— Павел Владимирович, расскажите немного о вашей семье. Чем занимались ваши родители?

— Отец окончил танковое училище в Ульяновске перед войной. Сначала служил танкистом, потом в военной контрразведке СМЕРШ, всего около 10–11 лет. В начале 50-х его направили в Магадан инструктором горкома партии. Он был обычным человеком, не связанным с техникой или космосом. Мама работала на самых разных должностях: поваром в детском саду, бухгалтером в Чукотском исполкоме. Ни техника, ни космос в семье никогда не были близки.

— Павел Владимирович, когда вы впервые поняли, что можете стать космонавтом?

— В 1982 году я уже осознал, что пройду комиссию: у меня был хороший запас здоровья и умение работать в экстремальных условиях. Комиссию я тогда действительно прошёл, но дальше начался длинный путь согласований. В отряд меня приняли только в 1992-м.

— Как же вы пришли к работе, связанной с космосом?

— Всё получилось случайно. У меня было много друзей и одногруппников, которые после института пошли работать в НПО "Энергия" (сейчас — Ракетно-космическая корпорация "Энергия"). От них я и узнал, что есть интересная работа — барокамеры, центрифуги. Они предложили попробовать. Мне это показалось невероятно увлекательным. Я пришёл — и сразу попал в эксперименты.

— Сразу получилось включиться в испытания?

— Нет, первый опыт был неудачным. Меня проверяли на кресле ускорения Кориолиса, на "Куке". Я выдержал 5, 10, 15, 20, 25 минут вращений. Врач сказал: "Всё хорошо, но вы нам не подходите. Нам нужны люди неустойчивые, а вы слишком устойчивы". Я очень расстроился: изо всех сил старался, а оказалось, что именно это и мешает. Но буквально тут же попал в другой эксперимент — и втянулся.

— В чём заключалась работа?

— Тогда только начиналась программа "Буран", вообще идея многоразовых космических систем. Было множество задач — технических, медицинских, физиологических. Отрабатывались методы диагностики и профилактики длительных перегрузок. Мне выпала уникальная возможность работать в экспериментальной группе Евгения Борисовича Шульженко, будущего начальника третьего главного управления Минздрава. В его команде были такие яркие личности, как Игорь Петрович Волк, Римма Станкевич. Нас-испытателей было всего 12 человек, и не все были лётчиками — среди нас были инженеры, в том числе я.

— Что именно вам довелось испытывать?

— Мы шли по одной программе. С Сашей Щукиным, например, я несколько раз проходил семисуточную иммерсию: лежали вместе в одной ванне — фактически в "корыте". Каждый эксперимент был шагом в новое, в неизведанное. Иногда всё получалось, иногда — нет, но в любом случае это был гигантский опыт и для работы, и для жизни.

— Как проходило ваше вступление в отряд космонавтов?

— Комиссию я начал проходить в январе 1982 года. Всё заняло всего 2–3 недели, и наш главный терапевт даже удивилась и расстроилась: "Такого быть не может, мы серьёзная организация, а вы так быстро прошли всю медицину". Но у меня был опыт. К этому моменту я уже 5 лет работал испытателем в ИМБП, пусть и эпизодически, но это давало фору. Я знал, что такое ортостатическая устойчивость, как себя вести. Многие физически крепкие ребята "срывались" именно на таких испытаниях, а я справлялся.

— Получается, вы были уверены в успехе?

— Да, к 1982 году я уже понимал, что комиссию пройду: был запас прочности и умение работать в экстремальных условиях. И действительно прошёл. Но дальше начался длинный путь согласований. В итоге в отряд меня приняли только в 1992 году.

Павел Виноградов

Павел Виноградов. Фото: NASA

— Павел Владимирович, чем вы занимались в период экспериментов в Институте медико-биологических проблем?

— В то время я работал в Московском авиационном институте на кафедре автоматизации проектирования и системного анализа. Работа там тоже была очень интересная. Но у меня была возможность отлучаться от основной деятельности, чтобы участвовать в экспериментах в ИМБП.

— Как проходил процесс подачи заявления в отряд космонавтов?

— На тот момент действовало строгое положение: подавать заявление могли только военные лётчики, инженеры-испытатели или специалисты Министерства общего машиностроения. Ещё допускались кандидаты из Академии наук — и то не из всех институтов. Я под эти категории никак не подходил. Московский авиационный институт относился к Министерству высшего образования. Формально я был "не из того ведомства". Решить эту проблему могло только решение самого верха, но такого решения никто не принимал.

— Как же вам удалось пройти медицинскую комиссию?

— Тут помог случай. Я работал у Олега Смирнова на кафедре. Его отец, Леонид Васильевич Смирнов, был председателем военно-промышленной комиссии. Я пришёл к Олегу и сказал: "Хочу попробовать в космонавты". Сначала он меня отговаривал — у меня как раз выходила диссертация. Но в итоге помог: дали добро, и я прошёл медкомиссию. Правда, дальше дело застопорилось.

— Что стало следующим шагом?

— Единственным вариантом было перейти работать в НПО "Энергия". Я переговорил с Валерием Кубасовым. Он сказал: "Ладно, возьму тебя инженером, посмотрим, что это будет". Так я оказался в "Энергии". Формально должности высокой не было — я пошёл обычным инженером, хотя на тот момент уже был ведущим.

Павел Виноградов и его магаданский одноклассник Александр Быхаленко передают тренировочный костюм космонавта в музей школы No1. Апрель, 2005 г.

Павел Виноградов и его магаданский одноклассник Александр Быхаленко передают тренировочный костюм космонавта в музей школы No1. Апрель, 2005 г.. Фото: Павел Жданов

— Вам сразу дали серьёзные задачи?

— Да. Кубасов сказал: "У нас идёт программа “Буран”. Нет инструкторов по самой важной и сложной системе — системе управления. Освоишь за год?" Я согласился. В итоге освоил всё за три месяца и начал работать инструктором по системам управления "Бурана" и "Энергии".

— Как развивалась ваша работа в "Энергии"?

— Всё закрутилось очень быстро. Мы начали готовить экипажи — и инженеров из "Энергии", и лётчиков-испытателей из ЛИИ. Мне приходилось работать в ЛИИ, летать с ребятами, учить их, преподавать, объяснять. А потом наступил самый интересный этап: когда "Буран" оказался на полигоне. Это были разные макеты — технологические, электрические. Мы отрабатывали всё: действия экипажа на старте, после посадки, в аварийных ситуациях. Работа была настолько захватывающей, что интереснее её я в жизни не встречал. Это и был мой опыт до непосредственного попадания в отряд космонавтов.

— Павел Владимирович, какие воспоминания остались у вас о первом запуске "Бурана"?

— Это было жуткое напряжение. Первый раз мы не смогли осуществить пуск, хотя погода была просто фантастическая. Меня и Михаила Тюрина по просьбе Валентина Губанова отправили с маленькими камерами на старт — нужно было снять момент, когда прицельная платформа не отошла от "Энергии". С нами был капитан для обеспечения безопасности и наш ведущий конструктор по ракете Олег Синицын. Ракета уже была заправлена, клапаны гудели, грохотали — стояла какофония старта. Мы поднялись на ферму, чтобы зафиксировать стык платформы. Это и была первая неудачная попытка запуска.

— Как проходила вторая попытка?

— Время словно сжималось. Мы не спали почти сутки до самого старта. Потом — два часа напряжённой работы. "Буран" пролетел, сел, и началась долгая процедура его обслуживания: он вернулся горячим, вспомогательные силовые установки пыхали диметилгидразином. Было короткое чувство радости и облегчения — минут на пять-десять. А затем накатила страшная усталость. Вернувшись в гостиницу, мы увидели накрытый стол: ребята достали сало, вместо водки был разведённый спирт — годы были тяжёлые. Но сил на эмоции уже не осталось: было только одно желание — лечь и уснуть.

— Была уверенность, что проект продолжится?

— Конечно. Мы были неисправимыми мечтателями. Готовность ко второму полёту была огромная. Нам казалось: ну, отложили на месяц, на четыре, на восемь, но всё равно полетим. И уверенность была очень большая. Если бы не процессы начала 90-х, мы наверняка выполнили бы второй полёт. Он планировался куда интереснее и сложнее первого. Но внутри самого Роскосмоса было много скептиков, тех, кто не хотел продолжения программы.

— Что мешало продолжению?

— В первую очередь — отсутствие финансирования. В 90-х многие работали буквально за идею. Зарплаты не платили, но люди всё равно выходили на работу. Ходил даже анекдот: бухгалтер спрашивает генерального — "зарплаты не платим, они всё равно ходят; может, начать брать с них деньги за то, что приходят?" Такой был энтузиазм в середине и конце 80-х. Люди искренне верили, что мы способны это сделать.

— Почему же проект закрыли?

— Первым отказалось Министерство обороны: они заявили, что такой корабль им не нужен. Вторым фактором стало мощное лобби против "Бурана" и "Энергии" — слишком много средств бюджета уходило именно на эту программу. Конечно, это было безумно жалко. Последовали два года апатии.

— Что помогло выйти из этого состояния?

— Идея Юрия Павловича Семёнова. Он предложил начать работать с американцами, летать вместе, развивать сотрудничество в космосе. Так родилась программа "Мир — NASA". Считаю её очень успешной — я сам принимал в ней участие.

— Павел Владимирович, почему вас не взяли в отряд сразу, и почему это произошло только в 1992 году?

— Все объясняется довольно просто. Когда я периодически приставал к Валерию Викторовичу Рюмину, уже работая в "Энергии", он говорил: "Зачем тебе "Мир", "Союз"? Ты же бурановец, всё про "Энергию" знаешь. Сейчас "Буран" полетит, ближайшие экипажи — твое". Я поверил этому, поэтому путь в отряд оказался очень долгим. Возможно, именно поэтому я легко пережил формальное закрытие программы "Буран" — никто официально её не закрыл, постановления не было. Я быстро окунулся в программу "Мир", и там всё было понятно: я хорошо знал корабль 732-й, станции, всё оборудование, так как "Буран" должен был лететь к станции. Всё это было мне родным.

Павел Виноградов

Павел Виноградов. Фото: NASA

— Как формировался ваш экипаж на полёт?

— Экспедиция была 24-й по счёту. В моём экипаже были Анатолий Соловьев и Леопольд Эрц — это был мой второй экипаж. Первый должен был лететь с Геннадием Манаковым, но за неделю до старта Гена заболел. Мы уже приняли корабль на Байконуре. Вместе с нами была Клоди Андре-Деэ. В итоге нас заменили на дублеров: Сашу Калери и Валеру Корзуна. Тогда было очень обидно, но мы всё же полетели с Толей Соловьевым.

— Какие сложности сопровождали полёт?

— Летом, перед нашим стартом, произошёл тяжёлый инцидент на "Мире": грузовой корабль "Прогресс-34" столкнулся со станцией, разгерметизировался один модуль — самый новый и энергоёмкий. Саша Лазуткин и его командир Вася Циблиев пытались исправить ситуацию, но ошибка при расстыковке разъёмов полностью остановила "Союз". Этот год был крайне тяжёлым.

— Какой была ваша главная задача на станции?

— Первая задача — восполнить дефицит энергии после потери модуля "Спектр". Там стояли четыре новые батареи, от которых зависела работа всех систем. Американцы потребовали создать дублирующую систему воздуха. Я собрал её с нуля, по винтикам и болтикам, и запустил 31 декабря. Она проработала почти два с половиной года без остановки.

— Вы брали фотоаппарат на орбиту и сделали интересные снимки. Скажите, удалось ли сфотографировать Колыму из космоса?

— Фотоаппарат не брал, по двум причинам. Первое — экипажи обеспечивают абсолютно всем. Второе — стоимость наших бортовых Ф/А по несколько тысяч долларов, оптика за сотню тысяч. В прошлую экспедицию сделал 156 000 фотографий Земли, ионосферы, Луны, звезд. Колыма из космоса — это 6-7 минут полета со скоростью 7км/сек.

Снимал не только Колыму, много съемок Северо-Востока РФ: Чукотка, Камчатка, Якутия, Дальний Восток. Фотографий тысячи. Магадан, б. Нагаева, Гертнера в том числе. Я присылал некоторые.

— Какие были самые сложные выходы?

— Первые два выхода были в разгерметизированный модуль "Спектр". Нужно было попасть внутрь, добраться до приводов и блоков управления солнечными батареями, протянуть кабели в переходной отсек. Переходной отсек ПХО был маленький, работать там сложно. Я тогда ещё был неопытен и нахален: застрял в модуле, минуту думал, сообщать командиру или нет. Толя меня вытаскивал и, конечно, сказал всё, что думает.

— Все ваши последующие выходы тоже были сложными?

— Да, все выходы были на пределе возможностей. Например, однажды мы меняли солнечную батарею на "Кванте" — старая не снималась, новая не разворачивалась. В другой раз потёк шлюзовой отсек, пришлось идти в резервный ПХО, где оставалось всего 17 минут на закрытие люка. Я едва мог закрыть его, но справился. Такие нюансы возникали почти при каждом выходе.

— Павел Владимирович, что производит наибольшее впечатление при выходе в открытый космос?

— Оторванный Фойл — это не самое страшное. Главное впечатление приходит, когда есть время оглядеться: это безумная бездна. Особенно в тени, без подсветки, без луны. Миллиарды звёзд кажутся такими близкими, будто можно протянуть руку и дотронуться до них.

— А что впечатляет при полёте над Землёй?

— Пролетая над Россией, можно влево увидеть Кавказ, вправо — Саяны, а на горизонте — Приморье и Японию. Всю эту территорию можно просмотреть одним взглядом за 15–20 минут. Земля кажется крохотной.

— Какие качества, по вашему мнению, важны для командира экипажа?

— Главное — уметь слушать экипаж и принимать решения на грани 50 на 50. Командир не обязан знать всё лучше всех. Я дважды был командиром экипажа и имел феноменальные команды. Я всегда доверял экипажу и никогда не навязывал своё мнение, даже если оно расходилось с мнением членов команды. Разумеется, ответственность на командире выше, но важно слышать людей.

— В 2013 году вы отметили 60-летие на орбите. О чём думали в тот день? 

— Ни о чём особо не думал, был обычный полётный день, как всегда, с насыщенной суточной программой. Конечно, было много поздравлений с Земли, Руководство, начальники, друзья, родные, знакомые со всего света. Экипаж вечером устроил "торжественный" ужин.

Павел Виноградов

Павел Виноградов. Фото: Павел Жданов

— Можете привести пример критической ситуации?

— В нашей экспедиции американский скафандр протёк, вода пошла в шлем. Нужно было экстренно прекратить выход и вернуться в аэрлок. Я сказал: "Вопрос не в методике ЦУПа, а в том, чтобы спасти человека". Мы с Фёдором Юрчихиным, подготовленные по американскому скафандру, быстро распаковали пострадавшего, аккуратно, без сброса давления, чтобы он не захлебнулся.

— Как реагировали коллеги на произошедшее?

— На следующий день мы шутили с Лукой. Когда Кэрри Найберг пришла к нам с тревожными глазами и сообщила о происшествии, мы мгновенно действовали. Решение принимал я как командир, так как ситуация требовала быстроты и самостоятельности, не по циклограмме ЦУПа.

— Почему вы пришли в отряд так поздно?

— Мне было 39 лет, когда я попал в отряд. К тому времени многие уходят на пенсию. Из-за редких полётов между моими стартами проходило по шесть лет. После первого полёта медицина советовала подождать 2–3 года из-за высокого радиационного фона. Мечта уже была исполнена, мне нравится летать и работать.

— Что больше всего поражает, когда оказываешься в открытом космосе?

— Прежде всего — бездна вокруг. Особенно, когда идёшь в тени, без подсветки и луны. Миллиарды звёзд, и кажется, что они не где-то далеко, а рядом: протяни руку — и дотронешься. В этой профессии для меня самое ценное — возможность видеть и открывать новое. Более интересного, пожалуй, нигде на Земле не найти.

— Как вы переносили невесомость?

— Адаптация прошла легко. У меня было ощущение, что я всегда здесь был. Опыт иммерсий, длительных экспериментов по 7–28 суток, помог подготовиться. Я не испытывал вестибулярных расстройств, укачивания или других негативных проявлений. Всё это только усиливало интерес к работе.

— Что самое важное для ощущения безопасности и эффективности на станции?

— Опыт, подготовка и доверие в экипаже. Каждый должен быть готов к экстремальным ситуациям, понимать задачи и действовать совместно. Именно это делает полёт одновременно безопасным и невероятно интересным.

Павел Виноградов

Павел Виноградов. Фото: Павел Жданов

— Должно ли человечество исследовать другие планеты?

— Должно. Посмотрите на работы Сергея Павловича Королёва и других инженеров — инициатива по разработке Тяжелого Марсианского Корабля и носителя Н-1 была ещё в 1960-х годах! Были выпущены тысячи документов, проведены сотни экспериментов и испытаний, созданы десятки институтов и заводов — некоторые из которых работают до сих пор. Книга Владимира Бугрова "Марсианский проект С. П. Королёва" даёт полное понимание того, о чём идёт речь. Илон Маск в значительной степени заимствовал технические решения Королёва, Кузнецова, Пилюгина и других для создания своего "Старшипа" и инфраструктуры Старбейса в Техасе. И он сам это признаёт, а в России об этом знают немногие. Исследование других планет и полёты в космос — прежде всего добыча знаний для человечества, приумножение интеллекта, а не коммерческая деятельность. Это не способ заработать на космосе, а вклад в развитие всей цивилизации.

— Павел Владимирович, как прошли ваши последние полёты и как повлияло на здоровье пребывание на орбите?

— После второго полёта, когда мы с Джеффом Уильямсом и Томасом Райтером летали, нам не очень повезло: у нас была достаточно долгая солнечная орбита, что повышало радиационный фон. Мне сказали: "Все, пора заканчивать, ты почти на пределе". Я спросил, сколько нужно ждать перед следующим полётом, мне ответили: "Примерно три года". Так что пришлось подождать, и позже мы всё же полетели.

— Почему для вас космический полёт остаётся таким интересным?

— Интересны любые профессии — врачи, физики, инженеры. Но космический полёт объединяет всё сразу. Ты видишь Землю, взаимодействуешь с наукой, технологией, физикой — и при этом вокруг столько неизведанного. Даже вокруг Земли, в ионосфере, до сих пор остаётся множество непонятых явлений.

— Какие научные открытия или феномены вас особенно впечатлили?

— В 1994–1995 годах были открыты странные явления, позже названные эльфами, джетами, спрайтами. До конца никто не понял, как они возникают, но они происходят всё чаще. Ещё интересны серебристые облака. В 1980-х Валентин Лебедев гонялся за ними, а теперь их можно фиксировать ежедневно тысячами кадров, и до сих пор неизвестно, почему они светятся на высоте 85–100 километров, где физически ничего не должно быть. Огромный интерес вызывают большие кольцевые атмосферные структуры, тайфуны. Диаметр 3000 верст, толщина 10 километров — огромная энергия! Метеорологи объясняют механически, но физика не даёт полного ответа.

— Что вас привлекает в профессии космонавта?

— Возможность видеть и узнавать новое. Это ни с чем не сравнимо на Земле. Для этого нужен интерес. Увлекался астрофизикой ещё в школе, мне безумно интересны геология, геотектоника. Земля — живой организм, к которому нужно относиться как к живому ребёнку.

— Какие места на Земле произвели наибольшее впечатление?

— Земля феноменальна. Особенно Патагония — вулканы, ледники, уникальный пейзаж. Ещё Новая Зеландия: маленький остров, рельефный, на краю океана. И, конечно, Антарктида — уникальный континент. Это три места, где я ещё не был и где хотел бы побывать.

— Ваши пожелания для читателей интервью

— Жить с интересом, приумножать этот интерес в своих детях, внуках, развивать свой человеческий интеллект, а не искусственный.

— Вопрос от предыдущего гостя американского лингвиста Анатолия Либермана: Оглядываясь назад, удовлетворены ли Вы сделанным?

— Нет.

— Что значить жить на Колыме для вас?

— Жить на Колыме для меня, это жить в родном месте, это жить на своей Родине, не малой, а самой настоящей.

34 интервью о жизни и смерти на Дальнем Востоке

34 интервью о жизни и смерти на Дальнем Востоке. Фото: Дмитрий Андреев


Беседовал Дмитрий Андреев для книги "34 интервью о жизни и смерти на Дальнем Востоке" издательства "Охотник" .

"Ваши уши" — независимый проект. Подписывайтесь и делитесь с друзьями. Так вы не пропустите новый выпуск и поможете нам.

Дополнительные материалы — в телеграм канале.

233807
31
60
поделиться