Сегодня в подкасте "Ваши уши" — доктор геолого-минералогических наук, член-корреспондент РАН, директор Северо-Восточного комплексного научно-исследовательского института Вячеслав Акинин рассказывает о своём жизненном пути: от школьного геологического кружка в Белгородской области до десятков экспедиций по тундрам Чукотки и Магаданской области. История учёного, "заболевшего Севером" и посвятившего себя исследованию и развитию северных территорий.
— Когда вы приехали в Магадан?
— Я приехал в Магадан в далёком 1982 году по приглашению Северо-Восточного комплексного научно-исследовательского института РАН, где и работаю по сей день. Родился я п. Новольвовск, Тульской области, Кимовского района.. Потом, через пять лет, мы переехали в Белгородскую область, в посёлок Строитель. Сейчас это город Строитель, 20 километров от Белгорода. Там сейчас и мои родители, и дочь.
В текущее время работаю директором Северо-Восточного комплексного научно-исследовательского института имени Николая Алексеевича Шило Российской академии наук. Руководить институтом начал в 2017 году, до этого был заместителем директора, заведующим лабораторией. По образованию я геолог, в 2012 защитил докторскую диссертацию по геологии, а в 2019 был избран членом-корреспондентом Российской академии наук.
— Расскажите о родителях?
— Мать инженер, она работала на шахте, потом на стройке инженером по технике безопасности. С отцом, к сожалению, они развелись, когда мне было пять лет, но мой отчим, Чернышев Юрий Николаевич, очень достойный, хороший человек, тоже строитель, строитель от бога. Он тоже оттуда, с Тульской области. Отчим, к сожалению, ушёл, мать ещё жива, живёт под Белгородом.
— Как увлеклись геологией?
— В средней школе города Строителя, в седьмом-восьмом классе, я попал, не помню каким образом, в геологический кружок. Геологический кружок вёл простой и одновременно уникальный учитель труда — Горшков Виктор Михайлович. Он приехал с Урала в Белгород и привёз большую великолепную коллекцию минералов. Когда он эти минералы выложил, они занимали половину комнаты. Мы пришли первый раз, и у нас сразу загорелись глаза. Все наши занятия потом были посвящены так называемому квесту по угадыванию, что это за минерал. Сотни минералов, все необычные, красивые, завораживающие кристаллы с уральских копей. Мы с увлечением занимались определением названий минералов, их свойств (форма или сингония кристаллов, цвет, твердость и т.п). Летом ходили в геологические походы, собирали и пополняли коллекцию минералов. Походы длились более месяца и, по-существу, являлись прототипом настоящих геологических экспедиций. Наиболее увлекательными были походы на Урал и в Хибины (Кольский полуостров), где мы с удовольствием отдавались поискам минералов в заброшенных копях и выработках. Сами туристические походы с рюкзаками, молотками и палаточной жизнью создавали дополнительную привлекательность, формировали чувство локтя, романтизм и желание путешествовать. Это стало серьёзным увлечением для многих из нас, большинство после этого выбрали геологию в качестве профессии.
— Куда поступили?
— После этого, не раздумывая, мы с моим другом, одноклассником, решили поступать на геологический факультет в один из ближайших ВУЗов. Сначала хотели в МГРИ, но выбрали поближе — Воронежский государственный университет (ВГУ). Студенчество — незабываемые интересные годы. В Воронеже активно занимался спортом, в основном спортивным ориентированием и лыжами. В школе, конечно, были футбол и хоккей на первом месте, отчасти борьба, а в университете — спортивное ориентирование.
В секции спортивного ориентирования ВГУ я встретил свою вторую половину, Галину. Она очень способный, уникальный человек. Уже на третьем курсе стала мастером спорта, входила в сборную России, на чемпионате СССР входила в десятку лучших. Что касается профессии, геологии, то наибольшее впечатление на меня оставили учебные и производственные практики после третьего и четвертого курсов. После третьего курса я все лето и часть осени ( с 1 июня по 7 декабря) проработал в составе геологической экспедиции производственного объединения Аэрогеология. Наша полевая партия выполняла геологическую съемку 50-тысячного масштаба в удаленном районе Корякского нагорья, в верховьях р. Пенжина. Абсолютно дикие, необжитые, но красивые места — мекка для молодого специалиста того времени, с массой возможностей обучения, роста. До сих пор с теплотой вспоминаю опытных геологов партии — руководителя Сонина Илью Иосифовича (один из лучших геологов-картировщиков, любитель бегать босиком по снегу), геохимика Анну Даниловну (энтузиаст открытий рудных проявлений) и других. Это была настоящая работа, наполненная романтикой полевой экспедиционной жизни. Незабываемые впечатления оставили нам — неоперившимся студентам, самостоятельные длительные маршруты, в каждом из которых нас сопровождали геологические "открытия" на фоне красивейшей природы и встреч с животными обитателями. Возвращение после тяжелых маршрутов на базу, заслуженная баня, общение и обсуждение результатов наполняли сильными впечатлениями наши молодые головы. Последние месяцы (октябрь, ноябрь) мы провели уже в камеральном режиме на базе партии. Наступила настоящая зима и более месяца мы ждали вертолета для выброски, занимаясь обработкой маршрутов и подготовкой собранных образцов пород и руд для дальнейшего исследования.
После четвёртого курса я получил приглашение пройти практику в Магадане, в научно-исследовательском институте СВКНИИ, под руководством доктора наук Белого Василия Феофановича (прототип Баклакова в романе О. Куваева "Территория"). Это тоже было запоминающееся время. Мы провели два месяца на п-ве Елистратова (п-ов Тайгонос в Северо-Эвенском районе Магаданской области).
— Что там было интересного?
— В конце сезона потерялась наша заявка на вертолёт. Мы не рассчитали продукты, они у нас практически закончились. Где-то неделю жили на охотничьем салате и чае, а вертолет все не прилетал (хотя погода была хорошая, да и вертолеты периодически летали над нами). Дефицит продуктов и неопределенность заставили нас идти пешком в район п. Парень, который находился более чем в 100 км от нас. Оставив одного человека на лагере, мы втроем (В.Ф. Белый, В. Банков, я) с собакой двинулись в неизвестное, которое, к счастью, закончилось благополучно — через три дня похода, пройдя около 70 км, мы встретили стоянку чукчей, у которых была рация. Выяснилось, что наша заявка на вертолет затерялась где-то в конторе. В конце концов все разрешилось благополучно.
После завершения учебы в Воронежском университете я должен был, как это было принято раньше, отработать несколько лет по распределению в одном из районов страны. Мне досталось распределение в геологическое объединение Такжикистана, куда как-то не очень хотелось ехать. К счастью, мне поступило и персональное приглашение для работы в Магадане, в СВКНИИ, от В.Ф. Белого. В комиссии ВГУ по распределению выпускников началась дискуссия. Одни преподаватели настаивали на направлении по жесткому распределению в Таджикистан, другие указывали, что не так уж часто приходят персональные приглашения на выпускников из Российской академии наук. Я уже тогда "заболел" Севером и настаивал на Магадане. Окончательное решение было принято счастливое для меня, так я оказался на другом краю страны.
Приехав осенью в институт, я сначала получил некоторую порцию проблем. Директор сообщил, что "мы рассчитывали на Вас одного, а Вы приехали вместе с женой, поэтому в общежитии для вас двоих места нет, ищите съемную квартиру". Ситуация разрешилась чуть позже и нас все таки посели в гостинице на ул. Горького. Это была большая квартира нашего первого директора — Шило Николая Алексеевича, он к этому времени уже уехал в Владивосток. Квартира была переоборудована в серию небольших отдельных комнат, в которых жили молодые специалисты института (от 10 до 12 человек, в разные годы).
— Расскажите о полевых работах?
— Первые полевые работы в СВКНИИ я провел в 1983 г. на Камчатке. Но наиболее интересные работы, вместе с В.Ф. Белым мы провели в 1985-1988 гг на Чукотском полуострове. Логистика была сложная, с помощью большого вертолета МИ-6 или морского судна мы забрасывали из Анадыря в район п. Провидения вездеход ГАЗ-71 и уже перемещались на нем. Отработали большой участок от п. Провидения до п. Эгвекинот, занимались картированием и отбором образцов горных пород для последующего изучения состава и определения возраста. Запомнились безбрежные тундровые и безлесые горные массивы, поломки и ремонт вездехода, тяжелые перевалы перед п. Эгвекинот. Все трудности и проблемы с лихвой перекрылись интересной геологией и массой открытий. Один из исследованных районов стал основой моей кандидатской диссертации, которая начиналась интригующе. Горные породы, которые мы обнаружили, были очень похожи на "коматииты" — так называются горные породы, впервые встреченные в Африке и с которыми связаны крупные медно-никелевые с золотом месторождения. Аналогии далеко идущие, и В.Ф. Белый настаивал, что это раскрывает большие перспективы как в научном, так и в практическом плане. Однако в процессе моих дальнейших исследований этих пород, я пришел к заключению, что аналогии ошибочные и происхождение этих пород иное… В результате моя диссертация, выводы и аргументация вызвали очень сильные дискуссии с моим руководителем — Василием Феофановичем Белым. Диссертация была, тем не менее, успешно защищена в МГУ. В любом случае, я отдаю должное тому, чему научился у В.Ф. Белого, которого я называл "деспотом факта". Он принадлежал к категории геологов-первопроходцев Северо-Востока, отличался тем, что скрупулёзно документировал обнажения горных пород, обстоятельно описывал наблюдения и рисовал геологические карты. Иногда у него, конечно, идея превалировала, и он не очень обращал внимание на некоторые нестыковки в фактах. Тем не менее, то, что касается документации и обстоятельной, глубины прорисовки, проработки материала, этому у него только можно поучиться. У В.Ф. Белого, конечно, не было достаточно глубоких знаний в других областях геологии (петрологии, геохимии), но это и не нужно было, потому что он принадлежал к когорте первооткрывателей, геологов золотого времени, задачи которых были другие. Кстати, В.Ф. Белый, является прототипом Баклакова в романе О.Куваева "Территория".
— Что вы читали в детстве, что вас привело к решению стать геологом?
— Учитель по труду и одновременно руководитель нашего геологического кружка в школе, Горшков Виктор Михайлович, порекомендовал почитать книги Федосеева: "Смерть меня подождет" (18+), "Тропой Улукиткана" (18+), "Злой дух Ямбуя"(18+). Мы, конечно, прочитав эти книги, были очень эмоционально заряжены, взволнованы. Именно эти книги на нас оказали наибольшее влияние, мы заинтересовались путешествиями, географией, топографией, геологией… А уж "Территорию" (18+) О. Куваева я начал читать уже в университете и, естественно, перечитывал несколько раз.
— А что вас в них взволновало?
— Как и у большинства геологов и осевших на Севере, мне больше всего нравится природа. Я не очень впечатляюсь архитектурой городов, но то, что творит природа — сопки, горы, реки, море — дикая природа, оставляет наибольшее впечатление. У Федосеева это всё интересно изображено, и оно хорошо заходит в сознание молодого человека. Кроме этого, у него увлекательно описаны интересные и нестандартные экстремальные ситуации, связанные с работой первопроходцев-топографов.
— Почему приехали именно в Магадан?
— Изначально были ещё варианты, продумывались Камчатка, Урал — тоже неплохие места, в принципе. В то время считалось престижным поехать в Магадан, плюс там было много белых пятен. Мне сразу сказали, что возможности для интересной работы, открытий, как мелких, так и крупных, здесь больше.
— В судьбу верите? Мне кажется, что это какое-то было стечение факторов, которые вас направляли всё время на север?
— Нет, об этом не думал, но я точно заболел Севером, когда съездил в первые две экспедиции в верховья р.Пенжины и на п-ов Тайгонос. А когда попал на Чукотский полуостров, то почувствовал, что "заболел арктической болезнью", стало туда все время тянуть с наступлением лета. Вы представляете, что такое Чукотка? Растительности нет, тундра голая, сопки, но тем не менее всё время туда тянет, как будто болезнь какая-то в человеке. Даже мои американские коллеги, у нас был потом очень большой проект со Стэнфордским университетом на Чукотском полуострове в 1994-1995 гг, тоже болеют этой болезнью, и им всё время хотелось туда вернуться. В конце концов, они возвратились туда в 2011 году, мы отработали вместе в районе мыса Биллингса на арктическом побережье Чукотки. А первые два полевых сезона у нас прошли в районе п. Провидения, на озере Коолень, которое находится в восточной части Чукотского полуострова, примерно посередине между поселками Лорино и Провидения. Это тоже были уникальные полевые работы, цель которых заключалась в попытках найти общее в истории геологического развития двух континентов через исследование древнейших горных пород на Чукотке и Аляске, которые когда-то соединялись сушей через "Берингов мост". Из нашего института в этих международных исследованиях принимали участие, кроме меня, Борис Михайлович Седов, Михаил Львович Гельман и Юлия Ефимовна Апт.
Во время работ в экспедиции на оз. Коолень мы, и российские и американские геологи, сильно сдружились, почерпнули довольно много из совместных работ как в идейном, так и в бытовом плане. Американские коллеги восхищались нашими геологическим картами масштаба 1:200000, подчеркивали высокое качество и отмечали, что таких в США мало. Мы, в свою очередь, познали много полезного, наблюдая как они выполняют структурные наблюдения в поле, какие новые аналитические исследования используют в лабораториях по завершении экспедиций. Завершение полевых работ на оз. Коолень выдалось по-русски экстремально. Мы долго прождали вертолет, который нас должен был забрать. К сожалению, связи с аэропортом не было, продукты кончались, а дата прилета чартера, который должен был забрать наших американских коллег в п.Ном на Аляске, неумолимо приближалось. Я и мой молодой американский коллега, аспирант Джеф Амато, решили пойти пешком в поселок Лорино. Тяжелый переход с рацией Ангара в рюкзаке и стертыми ногами, запомнился надолго. Но там же, и раньше в маршрутах, я увидел, насколько мы схожи и характерами и отчасти даже ментальностью. Правда это касалось только молодого американского поколения…
Последние мои полевые экспедиции связаны с изучением геологии побережья Охотского моря от мыса Шельтинга до п-ва Тайгонос. Работы по Государственному контракту проводились вместе с питерскими геологами из Геологического института Карпинского и заключались в создании цифровых геологических карт нового поколения с уточнением возраста и состава горных пород, обследованием новых рудных участков. В результате были созданы два листа геологической карты миллионного масштаба, которые сопровождались большим количеством компьютерных баз данных. Карта "в цифре" позволяет быстро и точно делать различные оценки, прогнозы, намечать перспективные участки. Правда для создания такого продукта все равно были нужны молоток, крепкие ноги и светлая голова…
— А в чём разница этих карт, и что для этого делается?
— Новизна этих карт, собственно говоря, только в одном — в уточнении возраста и состава геологических комплексов, которые нужны как фундаментальная основа для прогноза и поисков новых рудных месторождений и проявлений. Новые цифровые карты не сильно меняют конфигурацию геологических образований (тут надо отдать должное нашим предшественникам — геологам первопроходцам, они качественно и на достаточном уровне детальности откартировали геологическую ситуацию). Наши работы, с одной стороны, позволили все, и предыдущие и текущие материалы собрать в единое "цифровое целое", с дургой — существенно уточнить, а иногда и поменять знания о возрасте, химическом составе и эволюции твердой оболочки Земли в данном участке. Созданные базы компьютерных данных позволяют в один клик посмотреть материалы, сравнить и выполнить геохимическое и геодинамическое моделирование, используя математический аппарат ГИС-технологий. В Магаданской области известно более тысячи мелких и средних месторождений и рудопроявлений, которые не оценены должным образом. Только на 70-ти из них ведется какая-то работа и добыча. Остальные же ждут своего часа и дополнительного аналитического исследования, чтобы выяснить потенциал и экономическую целесообразность детальной разведки и последующей разработки. Без современных аналитических исследований горных пород и минералов, включая изотопно-геохронологические работы, это делать нерационально. Проводить буровые и тяжелые горные работы на участках "по сетке" без такого предварительного исследования значительно дороже, а вероятность успеха таких "слепых уколов" не поддается оценке.
В качестве примера могу привести последние работы молодежного коллектива нашего института по прогнозу и поискам медно-порфировых месторождений в Магаданской области. Эти месторождения широко разрабатываются на другой стороне Тихого океана — в Южной и Северной Америке. Но в нашей западной азиатской части Тихоокеанского вулканического пояса их количество очень незначительно, особенно в российской окраинно-континентальной части Дальнего Востока. Скорее всего это объясняется недостаточным вниманием к такому типу месторождений, главными долгое время остаются орогенные и эпитермальные месторождения золота и сребра. Наши рекомендации обратить внимание на эти объекты были поддержаны губернатором и Правительством Магаданской области, где хорошо понимают большой потенциальный социально-экономический эффект для территории при начале разработки таких крупных энергоемких проектов. Ведь будет задействовано много человеческих и энергетических ресурсов, технологий и логистических решений. Вклад в развитие территории очевиден. Мы предложили несколько слабо изученных участков для исследований. На одном из них, недалеко от слабо изученного месторождения Лора на полуострове Кони, была проведена детальная геологическая и геохимическая съемка нашими молодыми специалистами, а магаданскими геофизиками выявлены перспективные аномалии. Последующие буровые работы и изучение керна подтвердили перспективность объекта. Правда, дальнейшая судьба этого проекта, который был передан в лицензию частной горно-рудной компании, осталась нам не известна.
— Кроме Горшкова Виктора Михайловича, кто ещё сыграл важную роль в вашей жизни?
— Я не рассказал ещё об одной стороне своей жизни — спортивной. С детства и до сих пор это остается главным моим увлечением. В школе постоянно занимался футболом, хоккеем, борьбой. В Воронежском университете появилось новое увлечение — спортивное ориентирование (бег с компасом и картой по неизвестной местности в лесу). В университете, в секции спортивного ориентирования, занимался у тренера мастера спорта Зинаиды Степановны Хорошиловой (сейчас Ужбанокова). Этот человек и коллектив секции сыграли сильную ментальную и воспитательную роль в моей жизни. Бег по незнакомой местности на высокой скорости и поиск контрольных пунктов требовал комплексных физических и ментальных усилий (это как игра в шахматы на бегу), концентрация при этом требовалась постоянно, особенно если приходилось преодолевать овраги, болота, небольшие речки, одновременно читая карту и выбирая оптимальный маршрут. Покидать Воронеж и секцию после окончания учебы в Университете было тяжело, понимал, что уходит одна из интереснейших страниц моей жизни, но была и вторая её еще более важная сторона — геология, профессия.
— Расскажите, что было с вами, с профессией и с институтом в 90-е?
— В 90-е это было трагическое и одновременно интересное время. Я выжил (остался) в науке только благодаря глубокой увлеченности геологией, а также появившимися контактами и исследовательским проектам с зарубежными учеными. Первые два тяжелых года на волне увлеченности исследованиями и романтизма я как-то даже не особо переживал из-за пустых полок в магазине и задержек зарплаты… Понимал, что я в профессии, которая мне нравится и которую люблю, поэтому просто так уйти куда-то, торговать или резко менять направление, уехать — такой мысли не было поначалу.
Потом это стало сказываться сильнее, но как раз начались контакты с американскими учеными. Геологи из Стэнфордского университета заинтересовались проблемой сопоставления геологического строения Чукотки и Аляски, с главным акцентом на исследования древнейших континентальных горных пород. Как известно, эти два региона разделяет относительно небольшой Берингов пролив, который не очень давно, по геологическим меркам, являлся сушей, или "Беринговым мостом". Трехлетний проект и исследования были поддержаны и спонсированы Национальным научным фондом США и включал совместные полевые экспедиции на Чукотке в течение лета 1994-1995 гг, а также аналитические исследования по определению возраста горных пород в лабораториях Стэнфордского университета. В проекте, кроме американских ученых под руководством профессора Элизабет Миллер, участвовали научные сотрудники нашего института — Гельман Михаил Львович, Седов Борис Михайлович, ваш покорный слуга, а также профессор Натальин Борис Алексеевич из хабаровского института ИТИГ ДВО РАН. После завершения полевых экспедиций, осенью 1995 г., меня впервые пригласили в Стэнфорд. Трехмесячная командировка оставила глубокий след в моей памяти из-за обрушившейся на меня новой информации о жизни и научных исследованиях в другой стране. Особое впечатление осталось от уровня технической и аналитической оснащенности университетов современными уникальными приборами. Именно этот аспект и возможность поработать на них, получить уникальные результаты мирового уровня, сильно зацепили меня. Уже никуда не хотелось уходить из науки, наоборот появлялось желание все больше погружаться в научный поиск. С тех пор я ежегодня посещал США с кратковременными одно-двухмесячными визитами с главной целью — поработать на уникальных приборах, обсудить результаты с моими американскими коллегами, поучаствовать в ежегодных крупных научных конференциях. В Стэнфордском университете в то время как раз появился уникальный прибор — масс-спектрометр для изотопного анализа мелких частиц минералов и определения возраста (прибор называется ШРИМП — SHRIMP). Он позволял определять возраст горных пород с высокой точностью и локальностью, на этом основании можно было реконструировать геологическую историю территорий с высокой достоверностью. Для анализа использовались мелкие кристаллы циркона (размером тоньше человеческого волоса!). Этот маленький, но исключительно устойчивый в агрессивной среде минерал сыграл революционную роль в геологии. Я днями и ночами сидел за микроскопом и масс-спектрометром, раскрывая для себя ни с чем не сравнимый адреналиновый эффект познания неизвестного…
В какой-то из первых поездок в США уже появились мысли и даже реальные предложения переехать туда и заниматься наукой. Многие тогда уезжали из-за несопоставимого уровня жизни и широких возможностей работы для ученого. Но вникнув в образ жизни и научную систему труда в США, я понял, что это не мое. Во-первых, по неизвестной причине, тянуло домой. Во-вторых, через какое-то время ты начинаешь понимать, что степень свободы у нас больше. Проблемы существуют везде, просто в США они были другого уровня и их немало, особенно в части ограничений и неопределенности будущего. Приглашали специалистов и ученых, как правило, на временные позиции пока имеется финансируемый научный проект. Через два-три года, когда заканчивался проект, можно было легко оказаться "на улице".
К счастью, где-то в 2007-2010 годах у нас в России пошли серьезные изменения в финансировании науки. Наконец-то стали больше платить, появилась финансовая возможность оплачивать поездки самому, и даже заплатить за работу в зарубежной лаборатории на масс-спектрометре. Большую роль сыграл в этом Российский фонд фундаментальных исследований (РФФИ). У меня появились гранты это российского фонда и я стал себя чувствовать еще более свободным человеком за рубежом. Дальше все пошло по нарастающей.
— Вам 66, институту исполнилось 65. Вы на годик старше института. Давайте поговорим о проблемах и перспективах?
Текущая ситуация в магаданском институте, которым руковожу, сейчас в целом нормальная. Главные проблемы конечно связаны с кадрами, в 90-е ушли многие молодые перспективные сотрудники, поэтому сейчас наблюдается недостаток опытных исследователей среднего возрастного уровня. Зато есть молодые и задорные! Вот работе с ними и посвящаю больше всего времени. Вторая проблема конечно связана с отсутствием современного высокоточного аналитического оборудования (упомянутых выше масс-спектрометров). В какой-то момент времени была возможность закупить такое оборудование за рубежом. Я неоднократно писал заявки на этот счет. Но, к сожалению, приобрели оборудование и приборы (да и то, не всегда те, что наиболее перспективные) только в ряд центральных институтов Москвы, Санкт-Петербурга и Владивостока. Нас, в Магадане, оставили "за бортом", не понимая, что надо ориентироваться в первую очередь на людей, которые получили опыт работы на уникальных приборах в ведущих зарубежных научных центрах.
В любом случае, кадры решают все и перспективы института я связываю в первую очередь с людьми. Если нет квалифицированного, увлечённого кадра, то ничего не получится. Каким бы железом ты его не обставлял, какой бы техникой не обеспечивал. Перспективы у института сейчас связываю, конечно, с молодёжью. У нас довольно большая когорта молодых людей, два моих молодых ученика недавно защитили кандидатские диссертации (один по геологии Арктического побережья Чукотки, другой — по металлогении и золото-серебряным месторождениям Омолонского массива). Недавно появился относительно молодой доктор наук по истории (институт наш комплексный и кроме геологов, у нас трудятся археологи, историки, экономисты).
Зарплата ученого в последние годы серьезно выросла, а грантовая система Российского научного фонда сейчас позволяет получить неплохое финансирование для своих исследований, командировок. Правда для этого требуется выиграть конкурс с большим количеством претендентов. В производственной геологии проблем, на мой взгляд, сейчас намного больше. Более или менее стабильно работают частные горно-геологические компании, которые ведут добычу полезных ископаемых на давно открытых месторождениях. Новым поискам и расширению ресурсов мало кто уделяет внимания. Вот тут как раз и необходимы новые научные знания. Без уточненной геологической карты и новых инновационных подходов при поисках скрытых рудопроявлений развития и расширения ресурсной базы не будет. К сожалению, мало еще отечественных горно-геологических компаний, которые понимают, что надо вкладываться в научный поиск, который не всегда обеспечивает прогнозируемый результат. Но ведь на то, он и поиск… Успешные зарубежные рудные компании давно поняли, что необходимо поддерживать фундаментальные исследования, что систематически они и делают. Это, кстати, считается у них важным репутационным элементом, поддерживаемым государством.
— Расскажите, как вы стали директором СВКНИИ.
— Я приехал в Магадан в конце 1981 г и начинал работать в институте стажером-исследователем. Через три месяца сделал доклад и был переведен в младшие научные сотрудники. Далее, после защиты кандидатской диссертации, написании ряда статей и получения грантов Российского фонда фундаментальных исследований, стал старшим, а затем ведущим научным сотрудником. В конце концов, на каком-то этапе я стал заведующим лабораторией изотопной геохронологии и петрологии. А потом директор Николай Анатольевич Горячев, сейчас академик РАН, пригласил меня своим заместителем по науке. Я не знаю, по какой причине он это сделал, мы не особо стыковались в области науки, у нас были немного разные направления исследований. Тем не менее, он всё время был рядом, на учёных советах слышал мои доклады.
Заместителем директора я проработал 10 лет, с 2007 по 2017 гг., а директорам начал работать с 2017г. по предложению Николая Анатольевича. Изначально большого желания посвящать себя административной работе у меня не было, хотелось больше заниматься наукой. К счастью, удалось совмещать эти два направления в дальнейшем. И главная заслуга в этом — это команда людей, моих заместителей и помощников в административно-управленческом аппарате. Надежные и честные кадры в команде на ключевых должностях, которым ты доверяешь — залог успешной работы коллектива. В 2014-2017 гг. началось серьезное реформирование науки под руководством ФАНО, академию наук полностью отодвинули от управления научно-исследовательскими институтами и процессом формирования планов работ, усилилось бюрократическое направление в отчетности и планировании, без существенного увеличения финансирования НИР. Как раз тогда и стало важным иметь надежную и квалифицированную команду административно-управленческого аппарата и заведующих лабораториями. Правда пошли и положительные изменения в части повышения зарплаты научным сотрудникам (к сожалению, помощников инженеров и техников это не коснулось…). После понимания ошибок, теперь медленно идет обратный процесс. Профессионалы с репутацией (академики, члены-корреспонденты РАН, профессора) — они лучшие в своей области. И отстранять их от экспертной деятельности было большой ошибкой. Кто как не они могут критично оценить, правильно направить проект, выбрать подходящие кадры, инструменты, подходы. Поэтому сейчас это меняется в лучшую сторону, но не очень быстро.
— А вы готовите приемника?
— Больной вопрос, думаю об этом ежедневно. К сожалению, как я сказал выше, большое количество ученых среднего возраста ушли из науки в 90-е годы. У нас наблюдается провал по опытным квалифицированным специалистам этого возрастного среза. Однако сейчас идет неплохой приток молодых специалистов, как выпускников нашего Северо-Восточного Университета, так и Магаданского политехникума. Есть способные молодые люди, и у меня, наряду с опытными специалистами среднего возраста, есть на заметке и более молодые ученые в возрасте от 35 до 47 лет. Сейчас запредельное количество бюрократической работы, жесткий постоянный контроль со стороны федеральных министерств и служб на все шаги. Идет постоянное дублирование бесполезных запросов из нескольких федеральных и региональных министерств. Такое чувство, что рулит всем бюрократия, главная цель которой — отчитаться, поставив "галочки" об исполнении бестолковых мероприятий. Одна цифровизация чего стоит, особенно в свете того, что отечественные компьютерные инструменты не отработаны, а изменения и требования могут меняться из Москвы ежедневно… Раньше конечно было все правильнее организовано, но и кадрового выбора было в Магадане и институте значительно больше. Так что проблема подбора кадров и руководителей остается на повестке дня одной из самых актуальных.
— Вопрос от предыдущего гостя фотографа Сергея Бурасовского: Что привязало вас к Северу?
— Работа. Меня привязала интересная работа и красивая природа.
— Вы никогда не жалели о выборе?
— Нет. Мне кажется, я бы ничего не поменял. Абсолютно. У меня были возможности, приглашали уехать в Москву пару раз, в другие институты, в Владивосток, в США была возможность уехать. Но почему-то я остался на этом месте. Прирос к Северу и "заболел арктической северной болезнью", наверное. Меня всё устраивало здесь.
В других местах, при глубоком анализе, выясняется, не намного лучше.. Плюс у меня, может быть, характер такой, более консервативный. Я не очень склонен к перемещениям (исключение — полевые геологические экспедиции).
— Трасса.
— Колымская трасса у меня ассоциируется только с пыльной дорогой, по которой я передвигался, чтобы попасть в тот или иной безлюдный район во время полевых геологических экспедиций. Скучная длинная поездка на вахтовке по пыльной дороге, нередко с дымом от пожаров. Наверное эта ассоциация от того, что я мало ездил по нашей трассе, да и экспедиции мои проходили главным образом в удаленных регионах без дорог, с использованием вертолетов и вездеходов. Как-то так.
— В какую-нибудь передрягу попали?
— Ну, да, конечно, были и не раз. Во-первых, во время морских и речных перемещений с помощью надувных резиновых лодок.. Это самый опасный транспорт в поле. Но при соблюдении техники безопасности, аккуратности и возможности предсказать проблемы, в общем, всё заканчивается хорошо. Могли утонуть при переправе на вездеходе и автомобиле через северные реки в половодье. Такое случалось со мной и на Чукотке (р. Пегтымель) и в Магаданской области (на р. Вилига). К счастью все обошлось, так как старался предусмотреть и просчитать запасные варианты на случай критической ситуации.
— Ваш вопрос для следующего гостя?
— Что бы вы порекомендовали властям, чтобы прекратился отток населения с севера?
— А вы бы что порекомендовали?
— В 90-е годы было такое высказывание, что должно быть оптимальное количество населения на севере. Это правда, но сюда бы еще добавить высокооплачиваемое. Всё на самом деле очень просто. Раньше большинство людей удерживала на Севере хорошая зарплата. Чтобы задержать этот сильный отток, нужно серьезно повышать оплату работы на Севере. Сейчас, к счастью, сильно меняется город, строится много нового, красивого, и комфортного как для жилья, так и для отдыха. Но все-таки, в нашем экстремальном климате, нередко нестандартных условиях работы, необходимо еще достойно обеспечить семью, детей. Дать возможность им отдыхать в теплых краях. Вот говорят, что сейчас зарплата в северных регионах (Магаданская область, Чукотка) сейчас одна из самых высоких. Однако забывают добавить, что это абсолютные значения в рублях, а необходимо все оценивать через покупательную способность населения. При советской власти, до 90 годов прошлого века, у нас была в три раза выше (т.е. на 300% выше!) покупательная сопособность у магаданцев и чукотских жителей, в сравнении с работниками из центральных районов страны. Сейчас эта разница составляет всего около 20-30%, в 10 раз меньше, чем в 1990 г. Если у нас и, скажем, в Иваново, одинаковая по покупательной способности зарплата, разве не будет проблем с оттоком населения?
Конечно, остаются люди, для которых это не главное. Их держит нечто иное. В любом случае, сейчас живем нормально, не выживаем. Здоровье в порядке, спасибо зарядке.
Из книги "34 интервью о жизни и смерти на Дальнем Востоке" (18+)
Дополнительные материалы — в телеграм канале.
