В подкасте "Ваши уши" — интервью с режиссером Артемом Устиновым. Театральный сезон подошёл к концу, но главная интрига года — вручение "Золотой маски" (18+) — ещё впереди. Победителей 32-й премии назовут в июне в Омске. А пока вспоминаем, как ставили спектакль "Кукольный дом" (18+). В интервью режиссёр Артём Устинов рассказывает, почему эта пьеса оказалась сложнее прозы, зачем он подарил артистам футболки с фразой "Давай сядем и поговорим" и как финал спектакля превратился в честный разговор со зрителем.
— В апреле прошёл показ спектакля "Кукольный дом" на сцене “Мастерской “12” Никиты Михалкова” (18+). Что вы чувствовали, когда представляли спектакль в рамках фестиваля "Золотая маска" в Москве?
— Я ехал в Москву не ради поклонов, а чтобы помочь Магаданскому государственному музыкальному и драматическому театру. Когда спектакль куда-то выезжает, для меня всегда очень важно, чтобы перед показом была полноценная репетиция. В этом и была моя работа: всё проверить и добиться ощущения, что мы играем "как дома". Мне было важно не менять принципиально ни свет, ни музыку, ни саму структуру. Хотя, конечно, пространство оказалось другим. Артисты говорили, что сцена для них слишком большая.
Кукольный дом. Фото: Сергей Голубев
— Показ в Москве был более волнительным, чем премьера в Магадане?
— Спектакль к тому моменту уже прошёл больше десяти раз, артисты его обжили, и, возможно, уже даже лучше меня понимали его изнутри. Я увидел, что никаких радикальных изменений делать не нужно. Более того, у артистов стали чётче и точнее их роли и образы. И вот тогда как режиссёр начинаешь думать: а что можно сделать дальше? Например, сейчас я бы уже немного иначе решил последние тридцать минут спектакля. Когда спектакль взрослеет, ты понимаешь, что его можно ещё доработать. Но главное — мне было радостно видеть, что театр приехал собранным и готовым.
— В Магадане спектакль "Кукольный дом" до сих пор пользуется огромным спросом.
— Это радует. Магаданский театр повёл себя правильно. Спектакль не положили "на полку", ему сразу дали жизнь — подали заявку и организовали выезд на фестиваль "Золотая маска". Иногда ты выпускаешь спектакль и понимаешь: да, получилось хорошо, но непонятно, какая у него будет судьба и нужен ли он самому театру. А здесь я вижу, что спектакль живёт, у него есть зритель и будущее. Для меня это самое ценное.
— Как возникла идея этого спектакля?
— Крёстным отцом был режиссёр Радион Букаев. Именно он предложил Магаданскому театру это название и предложил мне поставить его. У него большой опыт сотрудничества с театром, он хорошо знает артистов, поэтому в том, что материал появился здесь, есть и его заслуга. Очень важно было и то, что в театре оказались артисты, способные это сыграть. Есть героиня (Светлана Кузнецова), есть люди, которым есть что делать внутри такого материала, — а это уже достаточное условие, чтобы попробовать.
При этом я по своей основной деятельности всё-таки режиссёр прозы, и драматургия в привычном виде мне всегда даётся тяжело: когда слева написано, кто говорит, справа — кто отвечает, мне сразу хочется всё перепахать и перестроить. В какой-то степени мы это и сделали. Мне было важно пересказать пьесу более современным языком — не только по смыслу, но даже на уровне слов. Всё-таки переводы Ибсена создавались очень давно, и текст сегодня звучит уже архаично.
— Что интересовало лично вас?
— Тот скандальный шлейф, который тянется за "Кукольным домом" с момента его появления. Хотелось понять, почему пьеса когда-то произвела такой эффект. И я пришёл к мысли, что поступок Норы нельзя объяснять бытовым образом. То, что она уходит от детей, — это не бытовая ситуация, а почти экзистенциальный жест, художественный гротеск. И именно потому, что мы не можем до конца это объяснить, пьеса остаётся великой. Если бы её можно было легко разложить на житейскую психологию, это была бы просто мелодрама. Мне было важно, чтобы в финале артисты буквально проговорили: они и сами не понимают, почему Нора так поступила. Потому что в реальности такое почти невозможно. И в этом — сила пьесы. В её странности, нелогичности, даже некоторой абсурдности. Именно поэтому это произведение гораздо больше, чем просто история семейных отношений.
— Какие сложности были на этапе замысла?
— Было совершенно непонятно, как ставить пьесу, где три акта люди просто разговаривают в интерьерах. И, честно говоря, я до сих пор не уверен, что понял универсальный способ, как это делать. Главная борьба была не с артистами, а с самим материалом. Например, первая сцена Норы (Светлана Кузнецова) и Кристины (Марчела Стати) — это почти сплошная экспозиция, где героини должны проговорить огромное количество информации для зрителя. И понять, что между ними происходит по-настоящему, было очень трудно. Мы долго искали форму: как сделать эту пьесу современной, минималистичной, мобильной — чтобы спектакль ещё и можно было вывозить на гастроли. До начала репетиций мы проделали огромную работу. Было несколько вариантов пространства, несколько концепций. И именно поиск композиции оказался самым сложным этапом.
— Как проходил постановочный процесс?
— Артисты включились в материал гораздо сильнее, чем я ожидал. Возможно, они просто соскучились по такой драматургии. За неё можно по-настоящему зацепиться, разбирать её глубоко, как нас когда-то учили в театральной школе. Играть истории про "одноклеточных" людей не очень интересно. Интересно искать внутреннюю глубину, сложность, повороты характера. Именно поэтому я люблю прозу — она часто насыщеннее драматургии. Но и Ибсен, при всей своей местами устаревшей форме, всё равно очень хороший драматург. Всё необходимое для спектакля в этой пьесе есть. А дальше всё зависит от желания. Сейчас я как раз работаю над Сологубом, и у него есть замечательная фраза: "Быть или не быть — неважно. Главное — хотеть". Мне кажется, в театре это действительно самое главное. И в Магадане это желание было.
Кукольный дом. Фото: Сергей Голубев
— После премьеры вы подарили участникам постановки футболки с фразой "Давай сядем и поговорим". Почему именно она?
— Это главный призыв всей пьесы. Призыв Норы к мужу: перестать притворяться и наконец честно поговорить друг с другом. Пусть это будет больно, неприятно — но необходимо. Для меня это вообще призыв отказаться от агрессии, от желания переделать другого человека под себя. Просто начать разговаривать. В своё время это было революционной мыслью. Тогда и сама женщина не могла так говорить. Да и отношения между людьми были совсем другими. Мы сегодня переживаем, что Нора ушла от детей, но ведь она и не воспитывала их так, как современные матери. Детьми занималась няня, эмоциональная связь была другой. И мне кажется, сегодня эта фраза снова очень актуальна. Мы привыкли к резкому выражению эмоций, к постоянному конфликту, но постепенно забываем, что вообще-то можно просто сесть и поговорить.
— Расскажите о работе с художником по свету Юрием Курамшиным?
— Юра работает особенным способом. Есть художники, которые всё заранее просчитывают, а он предпочитает искать решения прямо во время репетиции. С одной стороны, это прекрасно: можно сразу что-то поменять, попробовать, посмотреть, как работает. С другой — я никогда до конца не понимаю, когда он уже закончил, потому что процесс изменений у него практически непрерывный. Но это не минус и не плюс, а просто особенность работы.
Художник по свету Юрий Курамшин. Фото: Сергей Голубев
— Идея со светящимся столом и тюлем принадлежит ему?
— Конечно. У нас была общая концепция и атмосфера. Но технические решения — это уже территория художника по свету. Я вообще стараюсь туда особенно не вмешиваться. Иногда специалисты по свету или звуку начинают что-то объяснять, а я киваю с умным видом, хотя, если честно, не всегда понимаю техническую сторону. Потому что художник по свету — это ещё и инженер, а режиссёр всё-таки не технарь. Для меня важнее другое: чтобы у человека была хорошая коммуникация с командой, человеческое обаяние, способность работать с театром. Юра как раз такой человек — он умеет расположить к себе людей, попросить что-то дополнительное, договориться, вовлечь всех в процесс. И в итоге его действительно все полюбили. Потому что свет можно сделать чуть лучше или чуть хуже — это не главное. Главное, чтобы рядом был человек, с которым ты говоришь на одном языке и которому доверяешь.
— Со всей командой спектакля у вас теплые взаимоотношения?
— Да, и мне очень приятно, что команда действительно влюблена в этот спектакль. И, кстати, нельзя забывать про хореографа-постановщика Ирину Огурлиеву — она очень точно вошла в эту историю и сделала ровно то, что было нужно. Для меня было важно и участие девушек из хора (Анастасия Аполюдова, Наталья Попова, Елизавета Малиновская). Песня, которую они исполняют, давно у меня жила в голове, и когда я понял, что она идеально подходит спектаклю, было важно найти людей, которые смогут спеть её именно так. И они это сделали. Вообще, меня очень трогает любовь всех участников к этому спектаклю.
Хореограф-постановщик Ирина Огурлиева. Фото: Сергей Голубев
— Кто подбирал музыку к спектаклю?
— Музыку подбирал я. Обычно я работаю с композиторами, и, честно говоря, они меня избаловали. Но в этот раз возможности полноценно работать с композитором не было, поэтому подбором занимался сам. Когда я подбираю музыку, мне важно, чтобы она существовала в определённой эмоциональной среде. А вот звуки китов и весь этот звуковой фон записал мой друг, композитор Юрий Конаков. Мы тогда только начинали работать вместе. Раньше он занимался звуком и писал музыку для спектаклей во Владивостоке, в Театре молодёжи. Я попросил его записать крики китов с определённой атмосферой, и это стало своего рода первым шагом в нашем сотрудничестве. Потом мы сделали вместе ещё один спектакль.
— Особенно интересно вписалась в повествование песня о море.
— В ней есть ощущение чего-то очень точного для этой истории. Мы много думали о море как об образе: Нора ездила с мужем к морю, мечтает увидеть море, иногда будто хочет шагнуть в воду. И хотя визуально эта тема в спектакле выражена не напрямую — скорее намёками, синими шторами, движением ткани, — она всё равно присутствует в музыке и звуке. Море здесь — это и мечта, и судьба одновременно. Перед морем человек бессилен. И мне было важно, чтобы Нора существовала словно на берегу — не столько в разговоре с мужем, сколько в разговоре с собственной судьбой. Она пытается избежать её, но судьба всё равно догонит. Медленно, неумолимо. Наверное, поэтому я воспринимаю эту пьесу почти как античную трагедию — с хором, с ощущением рока, с разговорами о вещах гораздо больших, чем просто семейный конфликт. Мне хотелось вытянуть эту историю не в бытовую горизонталь, а в вертикаль — в философскую, почти мифологическую плоскость.
— Как родилась идея финала "Кукольного дома"?
— У меня изначально было ощущение, что спектакль делится на несколько состояний: первый акт — почти идиллическое утро, второй — сумрачный ночной детектив, третий — почти рейв, а финал — словно холодный белый свет, абсолютное опустошение. Когда в конце исчезает вся театральность и остаются просто люди, разговаривающие друг с другом.
Сначала у нас была идея вывести Нору буквально в реальность: камера должна была следовать за ней за кулисы, потом в коридоры театра, потом на улицу — и дальше она шла бы через Магадан по снегу. Хельмер (Александр Тарасюк) бежал бы за ней. Но быстро стало понятно, что технически это невозможно.
Тогда мы решили сделать всё максимально просто: Нора просто выходит из света рядом с Хельмером. Но всё равно хотелось какого-то последнего разговора со зрителем. Я попросил артистов записать свои мысли о Норе — кто виноват, понимают ли они её поступок. И, честно говоря, их ответы меня сначала даже расстроили. Мне казалось, что в процессе работы они приняли эту историю, а оказалось — наоборот, многие внутренне с ней спорят.
Но потом я понял, что это и есть самое честное решение. Потому что мы действительно не обязаны соглашаться с этой пьесой. Мы не Нора. Мы не персонажи Ибсена. И мне показалось важным, чтобы артисты в финале честно признались: "Мы сами до конца этого не понимаем". Именно это, как мне кажется, делает спектакль более человечным. Иначе мы бы закончили его слишком театрально — как будто точно знаем, что правильно.
Кукольный дом. Фото: Сергей Голубев
— Что для вас театр?
— Для меня театр — это вообще способ проживать жизнь. Потому что жить, если честно, довольно больно. И театр — это способ справляться с этим, проговаривать внутренние вещи, которые невозможно проговорить в обычной жизни. Театр — это способ мыслить. Когда я работаю над спектаклем, я буквально этим живу: разговариваю, думаю, существую внутри материала. И для меня очень важно, чтобы на репетиции происходил настоящий разговор. Театр делает жизнь не бессмысленной. В лучшем случае — ещё и осмысленной.
— Получается своего рода побег от реальности?
— Мне кажется, что театр скорее даёт возможность что-то выразить: признаться в любви, избавиться от страха, поговорить о том, о чём иначе невозможно. Конечно, в этом есть и определённая подмена жизни. Мы, артисты и режиссёры, часто проживаем на сцене то, чего не можем прожить в реальности. Но я не вижу в этом ничего плохого. При этом театр — это ещё и работа. Но если воспринимать его только как работу, два месяца репетиций выдержать невозможно. Для меня театр обязательно должен быть открытием, способом познания. Если после премьеры я ничего нового не понял о себе или о мире — значит, всё прошло зря.
— Что вы поняли после "Кукольного дома"?
— Я понял, что мне на самом деле очень интересно работать именно с артистом. Не просто ставить перед ним задачу, а разбираться в сложной сцене вместе с ним. Обычно, когда работаешь с прозой, приходится много придумывать: этюды, конструкции, визуальные решения. А здесь мы просто работали со сценой как с человеческим разговором. Раньше я этого избегал, потому что не очень понимал, как существовать без большого количества внешних приёмов. Но "Кукольный дом" меня в каком-то смысле заземлил. Я вдруг понял, что даже если в сцене ничего грандиозного не происходит — ничего не падает с потолка, нет сложных массовых эпизодов, — это всё равно может быть очень интересно. Можно просто остановиться и поговорить. Разобраться в человеческих отношениях. Мне кажется, именно после "Кукольного дома" началась моя любовь к более простому существованию артиста на сцене. Например, потом это сильно повлияло на спектакль "Грибоедов. Горе уму" (18+) в Томске по роману Тынянова о Грибоедове — он тоже во многом построен именно на актёрском ансамбле. Наверное, главное открытие для меня в том, что я могу не так сильно "прикрывать" артистов.
— Что вы имеете в виду под словом — "прикрывать"?
— Когда у артиста есть очень жёсткий рисунок: музыка, постоянные перемещения, сложная визуальная структура, какие-то сны, галлюцинации, эффекты — всё это в каком-то смысле помогает ему существовать. А когда ты от всего этого отказываешься и пытаешься добиться напряжения только за счёт драматургии и внутреннего существования — это уже совсем другая сложность. Это как раз та школа, которой нас учат в институте. Просто к этому приходишь только со временем. И, наверное, именно это самое трудное — когда артист ничем не прикрыт.
— То есть вы сейчас скорее стремитесь к простоте?
— Потому что простота — это сложно. Я действительно полюбил простоту.
— Как ощущается выход нового спектакля?
— Это всегда удивительное ощущение: ничего не было — и вдруг появляется что-то живое. Наверное, поэтому театр для меня ещё и место, где из ничего рождается что-то новое. Потому что в обычной жизни чаще происходит обратное: всё постепенно разрушается, исчезает, заканчивается. Люди умирают, время проходит. А театр — это пространство постоянного рождения и обновления. Даже если на сцене все умерли, потом они всё равно выходят на поклон и идут домой. В этом есть какая-то странная надежда на продолжение, ощущение, что ничего окончательно не заканчивается.
— Для вас важна оценка зрителя?
— Мне нравится, когда зритель выходит и говорит: "Я никогда об этом не думал". Мы все живём в очень маленьких пузырях: информационных, эмоциональных, социальных. Мы часто даже не знаем, что происходит у соседей за стеной. И здорово, когда человек приходит в театр и вдруг понимает: оказывается, мир может быть совсем другим. Что можно иначе чувствовать, иначе думать, иначе смотреть на вещи. В итоге театр — это мост между разными мирами, людьми и этими самыми пузырями. Такой канал связи между очень разными опытами.
Кукольный дом. Фото: Сергей Голубев
— Ваши пожелания читателям интервью.
— Я бы, конечно, пожелал всем всё-таки сесть и поговорить. Помнить, что такая возможность есть всегда, даже когда это сложно. А ещё — не бояться театра, который вызывает не только удовольствие, но и сложные чувства. Мне как раз хотелось, чтобы этот спектакль кого-то задел, выбил из равновесия, заставил спорить. И я очень благодарен зрителям Магаданского театра за то, как они приняли эту работу. Это всегда особенное счастье — когда спектакль нужен именно тем людям, для которых он был сделан, а потом ещё получает отклик уже на всероссийском уровне.
Беседовал Дмитрий Андреев
