В подкасте "Ваши уши" (18+) — интервью с хирургом Павлом Кодяковым. Как хирурги переживают летальные исходы? С чем можно сравнить профессию хирурга? Как прошел первый визит в морг?
— Павел, если сравнивать профессию хирурга с другими, к чему она ближе: ремесленник, учёный, художник, автослесарь?
— Наверное, ко всему сразу. Это и творчество, но в жёстких рамках рекомендаций и требований. Это и тяжёлый физический труд — не каждый выдержит 5–8 часов на операции. Особенно при серьёзных вмешательствах: сердце, позвоночник, кости. Например, травматологу нужно установить конструкцию в бедренную кость 130-килограммового мужчины — там нужна огромная физическая сила. Но при этом медицину всегда считали творческой профессией.
— То есть всё-таки ближе к творчеству?
— Да. Потому что работать строго "по книжке" опасно. Каждый организм разный: фон, заболевания, травмы. Нужно быть гибким, лабильным, уметь принимать решения по ситуации.
— Когда захотел стать хирургом?
— Изначально я хотел быть программистом и увлекался компьютерами. Но однажды у нас появился отсканированный анатомический атлас — не рисунки, а фотографии препаратов. Это было сделано очень красиво, и меня зацепило. Биология и химия мне всегда нравились, я начал читать доступную литературу. Потом родители через знакомых отвели меня в больницу, показали, как всё устроено, и интерес только усилился.
— Ты сейчас про первый визит в морг?
— Нет, в морг я впервые попал уже в студенчестве. А вот первый раз увидеть труп как учебный препарат — это первый курс, анатомия. Мне было 17 лет. Старая секционная, железные столы, кафель. Многие не выдерживали запаха формалина и уходили с первого курса. Без этого дальше учиться невозможно. Мне было нормально.
— То есть ты окончательно утвердился в выборе?
— Да. Более того, на первом и втором курсе я занимался на кафедре анатомии. Мне выделили полный препарат пищеварительной системы — от пищевода до анального отверстия, с печенью, кишечником. Мы полгода его готовили: очищали, прокрашивали сосуды, делали наглядным для обучения. Это была моя курсовая работа.
— За восемь лет учёбы были моменты, когда хотелось всё бросить?
— Были минутные слабости. Нагрузки колоссальные: первые курсы спал по три–четыре часа. Учёба, подготовка, экзамены — вставали в девять, ложились в три. Мысли "а надо ли это" возникали, но всё менялось, когда начиналась клиника. Студенческая жизнь делится на "до" и "после" практики. Когда тебя подпускают к живым людям, к реальным историям болезней, появляется второе дыхание. От зубрёжки переходишь к делу — и это сильно мотивирует. Ординатура стала отдельным мощным стимулом.
— Где ты учился и кто были твои главные учителя?
— Я окончил Амурскую государственную медицинскую академию: поступил в 2011-м, в 2017-м закончил шестилетнее обучение, в 2019-м — ординатуру по хирургии. Считаю, база там сильная. Она не душит, но даёт много, если ты сам хочешь учиться. На кафедрах — анатомии, топографической анатомии — преподаватели действительно вовлекали. В ординатуре обучение уже как подмастерье: ты бегаешь за старшим хирургом, учишься в работе. Сложно выделить одного наставника — каждый внёс свою лепту.
— Когда ты понял, что хочешь быть именно хирургом?
— Когда передумал становиться судебным медэкспертом. Судебная медицина меня сильно увлекла: причины смерти, криминальные травмы, огнестрел, ножевые ранения. Я много читал, смотрел, загорелся. Но на практике понял: за интересной частью следует огромное количество бумажной работы. И главное — мне гораздо приятнее работать с живыми, видеть результат своей работы, динамику, выздоровление.
— Почему всё-таки хирургия, а не терапия?
— В хирургии нужно больше делать, а не думать. Мне ближе работа руками. Самый любимый этап — операционная. Всё, что до и после, — это кропотливый труд, документация. Как говорили мои учителя: операция — это награда за всю остальную работу.
— Помнишь свою первую самостоятельную операцию?
— Конечно. Это было грыжесечение паховой грыжи. Чтобы тебя допустили, ты должен пройти серьёзную проверку: знать анатомию, этапы операции, десятки раз быть ассистентом. Когда встал на место оператора — было страшно. Из-за этого я допустил первую ошибку: случайно поранил наставника скальпелем. Первый блин, так сказать. Но операция прошла успешно.
— В момент операции всё делаешь на автомате?
— В первые минуты — нет. Стоишь и не понимаешь, что делать, хотя сто раз видел. Потом берёшь себя в руки. Хорошо, когда рядом наставник. Сейчас, после десятков операций, всё действительно на автомате: можешь оперировать и параллельно объяснять студентам. Но первая операция — это трясущиеся руки и каждое движение под контролем.
— Какие эмоции после первой операции?
— Настоящая гордость приходит, когда снимаешь швы, видишь, что всё зажило, рецидива нет, и пациент уходит со словами "спасибо". Вот тогда понимаешь, что всё это было не зря.
— Сколько лет ты уже активно работаешь хирургом?
— В Магадане — шесть лет.
— За это время были какие-то особенно сложные или запоминающиеся случаи?
— Да, один из самых тяжёлых — синдром Бурхаве. Это редкое и крайне опасное состояние, когда при сильной рвоте происходит полный разрыв пищевода. Заболевание трудно диагностируется и имеет очень высокую летальность. Пациент поступил под конец моего дежурства, мы быстро среагировали, диагностировали, неоднократно оперировали, боролись с осложнениями. Но, к сожалению, несмотря на все усилия, пациент погиб. Это один из самых запомнившихся случаев.
— Как хирурги переживают летальные исходы?
— Со временем приходит понимание, что ты не всесилен. В начале кажется: "Я всех спасу". Но реальность быстро снимает розовые очки. Очень много людей не следят за здоровьем, не проходят обследования, приходят уже на самых поздних стадиях, когда помочь почти невозможно. За шесть лет у меня уже больше сотни посмертных эпикризов. Это не становится безразличным — каждый случай разбираешь, ищешь ошибки, понимаешь, что можно было сделать иначе. У нас регулярно проходят разборы летальных исходов всей больницей.
— Ты веришь в Бога, душу, что-то сверхъестественное?
— Нет. Я атеист. Я верю в науку: физику, химию, знания. Я не видел ни одного случая, когда молитва реально помогла. В критические моменты ты надеешься на чудо, но в итоге работает только одно — твои навыки и решения.
— То есть вся ответственность — на тебе?
— Да. Я никогда не перекладываю это на "так было угодно Богу". Либо человек довёл себя до такого состояния, либо где-то мы что-то упустили.
— Есть ли профессиональная деформация? Когда смотришь на людей и сразу видишь диагнозы.
— Конечно. Видишь, как человек хромает — сразу думаешь, чем можно помочь. В отпуске на пляже смотришь на шрамы: тут аппендицит, тут грыжа, тут язва. Это уже автоматизм.
— С какими проблемами чаще всего обращаются на Колыме?
— В плановой хирургии — желчекаменная болезнь и грыжи. В экстренной — последствия алкоголя: желудочно-кишечные кровотечения, язвы, острые панкреатиты, особенно после праздников.
Онкология тоже часто встречается, но, к сожалению, в запущенных стадиях. Либо люди не обследуются, либо плохо работает раннее выявление. В итоге пациенты приходят слишком поздно. Основная проблема — отсутствие раннего выявления. Возможности есть: эндоскопия, колоноскопия, биопсии. Но люди боятся обследований, особенно мужчины. Боятся колоноскопии, визита к урологу. В итоге рак толстой кишки или простаты выявляют уже с метастазами, когда человек буквально умирает на глазах. Хотя на ранних стадиях всё это лечится.
— То есть ключ — профилактика?
— Только профилактика. Другого пути нет.
— Как часто нужно обследоваться?
— Есть диспансеризация — раз в несколько лет для молодёжи. Но оптимально — чекап. После 30–40 лет хотя бы раз в год полностью обследоваться. Рак молодеет, и мы всё чаще видим онкопатологии у людей 30–40 лет. Причины — питание, экология, стресс, бешеный ритм жизни и отсутствие отдыха.
— Как, по-твоему, хирургия изменится через 20–30 лет?
— Уже меняется. Всё идёт в сторону минимальной инвазивности: чем меньше разрез — тем лучше. То, что раньше делали через большой разрез, сейчас выполняется лапароскопически через проколы. Быстрее восстановление, меньше боли и осложнений.
Развивается робот-ассистированная хирургия, особенно в нейрохирургии, где важен каждый миллиметр.
— В Магадане такие технологии уже есть?
— Роботов нет, но лапароскопия развита хорошо. Все операции, которые можно сделать малоинвазивно, мы стараемся делать именно так. Мы работаем по современным стандартам.
— А ИИ? Можно ли доверять анализы искусственному интеллекту?
— Нет. Всегда лучше идти к врачу. ИИ не учитывает состояние человека в целом, жалобы, клиническую картину. Ошибки возможны, а отвечать за них всё равно врачу.
Я не использую ИИ в лечении. В хирургии он пока бесполезен. А вот открыть книгу или интернет перед операцией, освежить знания — это нормально и правильно.
— Ты говорил, что хирургия требует физической силы. В чём именно сложность?
— Долгие операции: по 4–6 часов стоишь почти без движения. Устают ноги, спина, поясница. Иногда можно ненадолго отойти — размяться, чтобы не "замыливался" взгляд, но только если ситуация полностью под контролем.
— Руки тоже устают?
— Очень. Особенно у ассистентов. Бывает, что приходится по несколько часов удерживать ткани, особенно у пациентов с большим весом.
Был случай: ножевое ранение с повреждением подключичной артерии. Жгут наложить невозможно. Мы 20–30 минут вручную держали рану, пока готовилась операционная и ехал сосудистый хирург. После этого я три дня не чувствовал рук. Это колоссальная физическая нагрузка, и к ней невозможно полностью привыкнуть.
— А есть у тебя операция мечты?
— Конкретной "операции мечты" нет. Мне очень нравится лапароскопия, особенно вмешательства на печени и желчных протоках — минимально инвазивные. Это то, что я хотел бы глубже освоить.
— Почему именно это?
— Наверное, из-за ощущения системы. Желчные структуры, их логика, нюансы — мне это близко. Плюс лапароскопия как метод: меньше боли, меньше крови, быстрее восстановление. Если можно сделать операцию лапароскопически — её нужно делать так. А вмешательства на желчных путях — это сложно и очень круто, если ты этим владеешь.
— А дальше у хирурга какой путь?
— Вариантов три. Можно всю жизнь быть врачом-практиком. Можно уйти в руководство — заведующий, начмед, главный врач, но это уже больше организационная работа. Можно уйти в науку. Кто-то умудряется всё совмещать, но я не понимаю, когда при этом жить.
Я пока иду по пути врача. У меня семья, и я хочу быть с ней. У меня всего шесть лет опыта — для хирургии это немного. Я только становлюсь по-настоящему самостоятельным. Самостоятельность — это когда можешь сделать сложную вещь без старших.
— К тебе на операции приходят студенты?
— Да. Я преподаю хирургию в медколледже — практическую часть. Показываю основы: инструменты, перевязки, правила септики и антисептики. И когда иду в операционную, беру студентов с собой. Они стоят, смотрят, я объясняю.
— Ты на своём месте"?
— Мне очень нравится рассказывать и делиться знаниями. Я реально кайфую от преподавания. Единственное — очень злюсь, когда вижу, что людям неинтересно. А если человеку правда нужно — я хоть до ночи буду сидеть и объяснять. На операции, когда параллельно ещё и обучаешь, это особое чувство.
— А ты бы хотел, чтобы дети пошли по твоим стопам?
— Нет. Если дочка сама захочет — я не буду мешать. Но, как и мои родители, я покажу ей не плюсы, а минусы профессии.
— Какие именно?
— Ты не живёшь дома. Ты не спишь нормально. Ты ешь и ходишь в туалет не когда хочешь, а когда появляется возможность. Пока ты на работе — ты забываешь о базовых потребностях.
Плюс физическая нагрузка. Для женщины это особенно тяжело. И есть социальный момент. Мне повезло — жена тоже из медицины, она понимает этот образ жизни. А для моей дочери — какой партнёр будет готов к тому, что его жена постоянно в больнице?
Я обязательно покажу ей все эти сложности. Захочет — пожалуйста. Не захочет — в медицине много альтернатив: УЗИ, рентген, диагностика. Ты не на передовой, но всё равно в профессии.
— Хирурги славятся чувством юмора.
— Да. Это скорее способ отстраниться. Тут либо шутить, либо пить. Мы выбираем шутить. Хотя иногда и выпить — золотая середина. Если всё время быть серьёзным, а работа — это 70% моей жизни, можно просто с ума сойти.
— А в оставшиеся 30% времени чем живёшь?
— Семья. Друзья. Настольные ролевые игры — почти каждое воскресенье играем в DnD. Летом катаюсь на мотоцикле, уже несколько лет. Мне очень нравится. Жена не в восторге, но я говорю: адреналина на работе не хватает — добираем иначе. Почитать, поиграть в компьютер — в общем, как все нормальные люди.
— Что значит жить на Колыме?
— Несмотря на холод, сложности и цены, жить на Колыме — это наслаждаться природой и людьми. Здесь очень хорошие, разносторонние люди. Да, разные, но в целом — приятный контингент. Для меня Колыма — это природа и люди. И возможность ими наслаждаться.
— Вопрос от предыдущего гостя. Олимпийский чемпион по боксу Борис Лебзяк спросил: как ты борешься со своими страхами?
— Яйца в кулак — и вперёд. В моей профессии иначе нельзя. Либо ты идёшь навстречу страху, либо отступаешь — и человек умирает. Выбора нет.
— Какой вопрос ты задашь следующему гостю?
— Что бы ты сказал себе, вернувшись на 15 лет назад?
— А ты сам себе что бы сказал?
— Всё правильно.
— Пожелание слушателям и читателям.
— Занимайтесь профилактикой. Обследуйтесь. У нас есть фраза: не бывает здоровых — бывают недообследованные. Все чем-то болеют, просто не все об этом знают.
Беседовал Дмитрий Андреев
"Ваши уши" — независимый проект.
Дополнительные материалы — в телеграм канале (18+)
