Василий Авченко: Другой жизни уже не будет

Арсений Гарипов: Восприятие в сторону света

Сегодня в подкасте "Ваши уши" — интервью с писателем Василием Авченко. Как Дальний Восток повлиял на мировоззрение и творчество? Как создавалась книга "Красное небо" (18+) ? Какое будущее у Дальнего Востока?

Внимание к языку не менее важно, чем внимание к факту
Во льдах и в снегах скрыто что-то очень важное для человека
Островной синдром дальневосточника

— Расскажите о ваших родителях, вашем детстве и о первых впечатлениях от Владивостока.

— Мои родители — геологи. Отца уже нет в живых, он ушёл в начале 2022-го. Маме — дай Бог здоровья. По отцу я дальневосточник уже в каком — получается, в четвёртом поколении, мама родилась в Забайкалье, училась в Иркутске. Так что я немного и сибиряк, тем более что родился в Черемхово, в одном роддоме с блестящим драматургом Александром Вампиловым — так уж получилось. Кстати, сейчас мы с моим соавтором — доктором филологических наук из Нижнего Новгорода Алексеем Коровашко — пишем о Вампилове документальную книгу. До этого мы с ним уже написали вдвоём книгу о геофизике и писателе Олеге Куваеве, работавшем на Чукотке и в Магадане. Наша книга "Олег Куваев: повесть о нерегламентированном человеке", вышедшая в Редакции Елены Шубиной, насколько могу судить, хорошо прозвучала. Попала в финал премии "Большая книга", вышла вот уже вторым изданием — исправленным и дополненным. Как вы понимаете, в данном случае я рад не столько за себя и моего соавтора, сколько за Куваева. Его книги должны переиздаваться и читаться — в том числе новыми поколениями, которым есть что услышать и узнать от романтика и реалиста, человека ранней мудрости Куваева. Теперь тем же тандемом работаем над Вампиловым. Совершенно другой человек и автор — но тоже один из самых интересных и самых важных, в том числе для нас сегодняшних.

— Вы родились в семье геологов, но выбрали литературу. Почему не пошли по стопам родителей? Что стало для вас переломным моментом в решении стать писателем?

— Да не было никаких переломных моментов… Да, геология влекла и влечёт до сих пор, помнятся геологические экспедиции — от Приморья до Якутии — куда меня, подростка, брал отец… Но, чтобы стать хорошим учёным в этой сфере, нужно, помимо всего прочего, иметь способности к точным наукам — математике прежде всего. А я всё-таки — гуманитарий, и если в геологии мне близок её философский аспект, не говоря обо всей этой походной романтике дальних странствий и последней спички, то математика — это не моё. Потому и поступил на журфак. Мог бы поступить, допустим, на истфак. Мог бы — в военно-морское училище. Но поступил на журфак, потом работал в прессе, потом вот написалась первая книжка — и пошло-поехало.

— Как Дальний Восток повлиял на ваше мировоззрение и творчество? Чем он вас вдохновляет?

— Не знаю, не думал об этом. Со стороны, наверное, виднее. Но пишу в основном о Дальнем Востоке, его прошлом и настоящем. Значит, влияние есть, и по крайней мере в плане тематическом оно — определяющее. Насчёт стилистики — не знаю, тут всё-таки главный ориентир, пример, маяк — русская классика XIX и XX веков. Может, я бы мыслил и писал несколько иначе, если бы жил в Архангельске, Калининграде, Краснодаре или Одессе. Но это надо проверять эмпирически. Всё остальное — так, слова ни о чём. А другой жизни уже не будет. Так что…

— Ваш литературный стиль одновременно и художественный и научный. Как вы сами его определяете?

— Не думаю, что то вообще моё дело — определять собственную манеру. Если литературоведам будет интересно — пусть они определят, если не будет интересно — не страшно. В основном я пишу документальную лирическую прозу, и для меня в этом определении равно важно каждое слово. В идеале мне бы хотелось, чтобы документальный текст писался с применением всего арсенала, всего того огромного инструментария, который мы привыкли относить к прозе художественной: звучание фразы, композиция, ритм, образ, метафора и так далее. Другими словами — всё, что мы понимаем под Стилем. Внимание к языку никак не менее важно, чем внимание к факту, событию. Наверное, язык, интонация даже важнее. Как говорил Битов, текст — это связь каждого слова с каждым. Вот это — главное.

— Дальний Восток — это не только географическое место, но и культурное измерение. Какое место, на ваш взгляд, он занимает в общей идентичности России? Хотели ли бы вы изменить образ Дальнего Востока, существующий в массовом сознании?

— Не знаю, какое место он занимает, но совершенно точно — периферийное, как на карте, так и в сознании "широкого россиянина". Вот это и хотелось бы изменить. Собственно, что я и делаю в своих книгах: пытаюсь рассказать о Дальнем Востоке так, чтобы он стал хотя бы немного ближе и понятнее для человека издалека. А если говорить о культурном измерении, то здесь главное — вот что: Дальний Восток — часть не только территории, но и культуры России. Со всеми неизбежными региональными и национальными особенностями, с местным драгоценным колоритом — но всё-таки часть большой, сложной, многогранной русской культуры. И он, конечно, живёт в общероссийском культурном контексте. Дальний Восток — не что-то отдельное, не вещь в себе, это надо чётко понимать. Хотя порой мы и говорим об "островном синдроме дальневосточников", и грустная доля истины в этой формулировке, к несчастью, имеется.

— Расскажите, как создавалась книга "Красное небо" (18+) . Что особенно запомнилось в работе над ней?

— Наверное, как обычно: есть идея, есть материал, есть его обработка. Вот так книжка и кристаллизуется. Сидишь да пишешь, потом переписываешь. Переписал 10 раз, перечитал 10 раз, поправил 10 раз — и вперёд. Ничего необычного. Никаких "идея пришла во сне" или "её мне нашептало небо". Всё прозаичнее. Хотя, конечно, думаешь над книгой и во сне. Иногда что-то даже записываешь вслепую. Утром разобрать не можешь.

— "Правый руль" (18+) стал настоящим феноменом. Почему, на ваш взгляд, история о японских автомобилях так близка российским читателям?

— Феноменом или нет — не знаю, но она прозвучала. Думаю, это произошло потому, что тогда (а книжка впервые вышла в издательстве Ad Marginem в 2009 году) Дальний Восток казался едва ли не белым пятном, на 1990-е и нулевые Москва о нём подзабыла. Не было, как в советские годы, "творческих командировок" писателей на восток, местных писателей никто уже не знал и в столицах не публиковал… А тут появилось новое имя, новый и к тому же молодой голос, который рассказал о том, что происходит во Владивостоке. Плюс — публицистический накал, непростые отношения Москвы и провинции, психология дальневосточника… Видимо, всё это вместе и сработало. А машины тут — лишь оптика, позволяющая рассказать о времени и месте.

— Как вы относитесь к популярности "Тотального диктанта" (18+) и своей роли автора его текста в 2023 году?

— Прекрасный просветительский проект. Вдвойне приятно, что он родился не в столицах, а в Новосибирске. Очень рад, что "Тотальный диктант" сохраняет популярность и покоряет новые, как говорится, горизонты. Благодарен за приглашение в его авторы. Понятно, что это предполагает рост упоминаемости твоей фамилии, соответственно — кто-то узнает о твоей книге, захочет её приобрести… Но для меня гораздо ценнее то, что всё это дало мне возможность привлечь внимание не только к себе, но и к Владимиру Арсеньеву — офицеру, учёному, писателю, исследователю Дальнего Востока. Я написал текст для "Тотального диктанта" именно о нём. Если кого-то это побудило впервые взять в руки Арсеньева или перечитать его — моя задача выполнена.

— В ваших произведениях встречается особая поэтика пространства. Как вы передаёте ощущение дальневосточной природы?

— Как можешь — так и передаёшь. Тут со стороны виднее. Но вообще вот эти все понятия — геопоэтика, геолирика (в противовес, а вернее, в дополнение к геофизике) — мне очень близки. "Не пора ли начать давать художественную географию нашего Отечества, прекрасной старушки Земли?" — писал тот же Куваев ещё на рубеже 1950-х и 1960-х, когда только делал первые шаги в литературе.

— В своих интервью вы упоминаете культурное освоение территорий. Какие шаги необходимы для развития культурного потенциала Дальнего Востока?

— Самые размашистые и кардинальные. Если коротко — равный доступ всех жителей России к культурным благам, равные возможности для образования, творчества… Тут и школы, и вузы, и киностудии (таковой на Дальнем Востоке очень не хватает!), и библиотеки, и театры, причём высочайшего, столичного уровня. И взаимный культурный обмен, чтобы московские мастера культуры ездили к нам, вдохновлялись, писали романы, снимали кино, а дальневосточники получали бы возможность общаться с ними, учиться у них. Да, что-то делается на личном уровне (скажем, магаданский замечательный издатель Павел Жданов приглашает в Магадан гостей с именем, открывает им Колыму, а они потом вдохновляются и пишут отличные книги — как, например, Андрей Усачёв). Что-то — на государственном и общественном. Например, сейчас многое делает АСПИР — Ассоциация союзов писателей и издателей России, которая проводит в Москве и по всей стране резиденции, школы и т. п. Спасибо им и всем другим подвижникам! Но всё равно этого недостаточно. Хотя это только одно из проявлений огромного перекоса в отношениях Москвы и дальневосточной окраины. Этот перекос — материальный, культурный, всесторонний — надо преодолевать. Многое делается, создано даже Министерство по Дальнему Востоку, но впереди ещё масса работы, и вопросов по-прежнему больше, чем ответов, а скепсиса, к сожалению, больше, нежели оптимизма.

— Почему, на ваш взгляд, происходит отток населения из Дальнего Востока, и можно ли это остановить?

— По целому ряду причин. Первая — качество жизни в самом широком смысле слова. Зарплаты, цены, тарифы на услуги ЖКХ, общественный транспорт и т. д. Вузы, школы, больницы, работа, карьерные возможности и так далее. В этом плане между Москвой и провинцией, особенно дальневосточной, — пропасть. Вот эту пропасть и надо преодолевать. Есть и причины психологического плана: Дальний Восток сравнительно не так давно освоен Россией, многие из нас ещё не осознали себя дальневосточниками, не вросли в эту землю по-настоящему. В конце концов, ещё Чехов, изучая психологию жителей Сахалина, говорил о "предубеждении против места". Так что отток, хотя и замедлился по сравнению с 1990-ми, но, к сожалению, не прекратился и продолжается. Даже из Приморья — сравнительно тёплого, южного, комфортного, обустроенного — уезжают на Запад. Несмотря на все оптимистические заявления чиновников. Пишутся разные концепции, вводятся льготы, придумываются "дальневосточные гектары" и т. д., но остановить отток не удаётся вот уже тридцать с лишним лет — начиная с 1992 года. Принимаемых мер недостаточно — или такова объективная ситуация? Не знаю. Проблему эту надо решать, конечно. Если мы не хотим потерять Дальний Восток. Но каким образом и насколько всё это реально — большой вопрос.

— Что бы вы посоветовали туристам, которые хотят познакомиться с Владивостоком и его уникальной атмосферой?

— Приехать, прежде всего. Меньше думать о курортных заграницах и больше — о своей недооткрытой стране: Сибирь, Север, Приморье, Колыма, Камчатка… А дальше — у кого на что фантазии хватит.

— Кто из современных авторов вам близок по духу?

— Главный писатель нашего времени (и даже "больше, чем поэт") — Захар Прилепин. А вообще литература у нас большая и разнообразная. Андрей Рубанов, Леонид Юзефович, Евгений Водолазкин, Дмитрий Данилов, Алексей Иванов, Михаил Тарковский, Роман Сенчин… Есть очень интересная молодёжь, тоже очень разная — по манере, по миропониманию, по местожительству. Огромное поэтическое созвездие. Так что любой читатель найдёт близких по духу. Если даст себе минимальный труд и поищет.

— Вы говорили о важности "подсветить своим фонариком" Дальний Восток. Есть ли темы, которые остаются "в тени", но которые вы мечтаете исследовать?

— Да тем-то много, просто одно — не успею (жизнь коротка), а другое — не смогу. Тот же Куваев хотел написать об истории открытия колымского золота Билибиным, Цареградским и их коллегами, но так и не решился, потому что в билибинские времена он на Колыме не работал. Ему оказалась ближе история чукотского золота, уже послевоенная. Так появилась "Территория". Тем — масса. Хотя бы что-то успеть — уже хорошо.

— Книга об истории Колымы еще не написана. Было бы вам интересно заняться этим вопросом?

— Конечно, интересно. Но опять же — нельзя объять необъятное… Какие-то очерки, заметки о Колыме, её истории и современности у меня уже были. Если когда-нибудь вырастут в книгу — хорошо. Если нет — ну что ж… В идеале, надо жить на Колыме, ну или пожить хотя бы два-три года, врасти в эту территорию, задышать по-настоящему её воздухом — и тогда уж написать. Кстати, тот же Жданов, руководитель издательства "Охотник", много лет выпускает колымские книги, создаёт свою летопись Колымы — документальную, мемуарную, художественную. Это большое дело. Ведь сегодняшний "широкий читатель", кажется, знает Колыму только по рассказам Варлама Шаламова. Но, при всём уважении, "Колымские рассказы" — это лишь одна грань лишь одной эпохи.

— Каким вы видите будущее Дальнего Востока?

— Сложно сказать. Слишком много неизвестных. Многое зависит от того, насколько последовательной будет политика России в отношении Дальнего Востока. И какой будет внешнеполитическая обстановка завтра и послезавтра. Мир нестабилен, чреват катаклизмами, это его обычное состояние. Мне бы, конечно, хотелось, чтобы Дальний Восток (и ещё Арктика) были не окраинами, а ключевыми регионами страны. Ну как мы сейчас слышим — "форпост", "окно в АТР", "приоритет на весь XXI век"… Чтобы слова эти были не только словами. Но тут многое ещё не очень понятно. Так что… Господь управит.

— Вопрос от предыдущего гостя туриста Атабалы Касумова: "Кто ваш герой?"

— Зависит от того, о ком и о чём пишу. Вот сейчас, как уже сказал выше, пишем о Вампилове. А героем моей последней книги "Красное небо" стал Лев Петрович Колесников, военный лётчик. Не знаменитый, как Чкалов, Водопьянов или Покрышкин. Но зато вокруг фигуры этого человека, уроженца Владивостока (и выходца из интереснейшего пишущего рода Матвеевых; дядя Льва Колесникова — футурист Венедикт Март, двоюродные брат и сестра — поэты Иван Елагин и Новелла Матвеева), удивительным образом завихрились многие ключевые события ХХ века. Тут и бурное развитие авиации и в целом лётного дела, и Корейская война 1950-1953 гг., и даже космическая лунная гонка СССР и США.

С другой стороны, героем может быть и сама территория. Я вот давно хочу написать книжку, героем которой был бы Владивосток. Думаю, давно пора и жизнью Владимира Арсеньева заняться по-серьёзному, по-настоящему.

— Вы были на Колыме. Какие впечатления оставила колымская трасса?

— Колыма всегда оставляет совершенно волшебное ощущение. И летом, и зимой. Всякий раз очаровывает по-своему. От Магадана до Сеймчана, от Сусумана до Усть-Омчуга… Горько видеть брошенные пустые посёлки вдоль Трассы. Зато как вдохновляют люди Трассы! И суровая природа, как бы сообщающая человеку собственный масштаб, делающая его сильнее. Хотя и не дающая человеку забыть не только о его величии, но и о его слабости и даже ничтожности… В общем, тут уже откровения скорее религиозного порядка. Конечно, о Колыме надо писать по-настоящему, со всей мерой откровенности. Может, когда-нибудь пойму, как это сделать. Традиционно наши лучшие писатели-северяне, те же Куваев и Мифтахутдинов, соотносили себя с Джеком Лондоном. Я его очень люблю с детства, и любовь эта — на всю жизнь. Но даже он, автор "Белого безмолвия", "Белого Клыка" и "Смока Беллью", на мой взгляд, не понял Север по-настоящему, вернее, не ощутил, не воспринял всех его граней. Может быть, потому, что Джек был человеком всё-таки южным, калифорнийским, во всех иных широтах он чем-нибудь сразу заболевал. Вот и на Аляске он провёл только одну зиму, заболел цингой и после вскрытия Юкона уехал домой. Но всё-таки к северной теме, сделавшей его известным, он возвращался всю жизнь. А это дорогого стоит. Он чувствовал, что во льдах и в снегах скрыто что-то очень важное для человека.

— Ваши пожелания читателям.

— Творчества и познания, открытий и откровений.