Сегодня в подкасте "Ваши уши" — интервью со скульптором Романом Соболем. Первый в мире, кто стал использовать колючую проволоку как материал для обратного скульптурирования (наращения форм). Роман — современный кочевник, родившийся на Мысе Шмидта, поживший в Москве и Новосибирске, а сейчас переехавший в Магадан. Добро пожаловать на родной север!
— Роман, ты вошёл в книгу "Лучшие художники России. 2022". В описании твоего разворота есть формулировка "ассоциативно неприятный элемент". Это о чем?
— Думаю, в первую очередь это было сказано про материал. Но это вполне можно отнести и ко мне, и к методу, которым я работаю. Я не всем нравлюсь — как и колючая проволока, с которой я имею дело. Большинство скульпторов работают методом прямого скульптурирования — как завещал Микеланджело: берёшь массив и отсекаешь всё лишнее. У меня всё наоборот. Я беру проволоку и постепенно наращиваю объём. Здесь многое диктует сам материал. Колючая проволока — фактурная, жёсткая, визуально "колючая". Она хорошо ложится на образы мух, жуков, пауков — у них же эти мелкие волоски, лапки, что-то немного отталкивающее. Ассоциативно неприятное.
— То есть это не только энтомология, но и анималистика в целом?
— Да, шире — вообще животный мир, всё, что создано природой. Он невероятно красив. Даже те же мухи — потрясающие создания: переживают заморозку, были в космосе, участвуют в исследованиях. Они вызывают эмоции — и это важно.
— Получается, ты сознательно берёшь отталкивающий материал и превращаешь его во что-то прекрасное?
— Конечно. Искусство вообще должно вызывать эмоции. Неважно какие — положительные или отрицательные, — ты обязан что-то чувствовать. Это одна из главных задач искусства.
— Летом 2025 года ты вместе с Георгием Титуниным работал над большой скульптурой на Алтае. Расскажи об этом.
— Да, всё лето 2025 года мы с Георгием Титуниным посвятили созданию скульптуры в селе Улаган, на Алтае. Это девятиметровая композиция женщины-богатыря и её коня. Женщину зовут Очи Бала, коня — Очи Дьерен. Вместе они — Алтын-Козык.
— Что означает Алтын-Козык?
— У этого понятия несколько значений. Во-первых, это Полярная звезда. По алтайскому эпосу Очи Бала превратилась в месяц, а её конь — в Полярную звезду, указывающую путь.
Во-вторых, это "золотой кол" — по верованиям алтайцев, кол, вбитый в небесную твердь, вокруг которого движется всё живое.
И третье значение — внутренний стержень человека.
Мы буквально начали с этого: сделали внутренний металлический стержень, вкопали его — и от него выросла вся фигура.
— Наверняка всё шло не по плану?
— Абсолютно. У нас не было опыта работы с таким масштабом, не было навыков работы с материалом. Мы использовали арт-бетон.
Сначала сделали металлический каркас, потом минимальным слоем бетона сглаживали формы. Наша задача была — не "вылепить" её из бетона, а лишь подчеркнуть черты.
— Кто участвовал в работе?
— Мы вдвоём. У нас был КАМАЗ — и всё. Никаких рабочих. Всё своими руками, на своём хребте, потом и кровью.
Местные, правда, помогали — очень интересовались, задавали вопросы. Алтай вообще располагает не столько к работе, сколько к созерцанию: всё время хочется куда-то поехать, что-то посмотреть.
— Чем для тебя будет значить, если работа войдёт в реестр культурного наследия Республики Алтай?
— Это подтверждение того, что я делаю правильные вещи. Мне очень не нравится, когда делают либо некрасиво, либо красиво, но не к месту.
— Что значит "не к месту"?
— Россия огромная, многонациональная, с разными территориями и культурными кодами. В каждом месте есть свой ландшафт, который считывается на уровне чувств.
Вот "Маска скорби" в Магадане — она на своём месте. Здесь иначе и быть не могло.
А если бы мы, условно, поставили на Алтае Илью Муромца — вроде тоже богатырь, тоже защитник, но это было бы странно. Не тот контекст.
— То есть для тебя важно вписываться в ландшафт?
— Это важно вообще. Чувство стиля, чувство прекрасного, насмотренность — всё это формируется. Если показывать правильные вещи, у людей формируется правильное ощущение мира.
Всё должно быть уместно и к месту.
— Как ты планируешь вписываться в магаданский ландшафт? Есть ли идеи?
— Пока я смотрю, изучаю локации, езжу по окрестностям. Мне безумно нравится природа. Смотрю легенды, сказания.
Честно скажу, из литературы про Магадан я читал только Шаламова и Солженицына. То есть, по сути, ничего.
— И какие мысли?
— Я бы, возможно, поработал с камнем. Есть идея сделать анималистическую скульптуру.
Я давно хочу сделать носорога, запряжённого в сани — немного сюрреализма. Здесь ведь находили череп шерстистого носорога. Если возвращаться к этой теме, это может быть вполне уместно.
— Но если говорить о Магадане, здесь уже есть скульптурная традиция. Ты, думаю, уже познакомился с работами Юрия Руденко — одного из самых известных скульпторов Колымы. Автор Мамонта, овцебыков на острове Завьялова, сивучей, Евражки. Тебе они откликаются?
— Материалы — я безумно люблю металл, особенно ржавый металл. Мне близка анималистика, масштаб, пропорции. И самое главное — локации. Всё стоит на своих местах. Я полностью разделяю мысль, что сначала нужно выбрать место, а уже потом думать, что там должно появиться.
— Тогда давай вернёмся к твоей точке отсчёта. Ты родился на мысе Шмидта. Расскажи о своём детстве.
— Тогда мне казалось, что детство было абсолютно стандартным. Уже позже я понял, что это не совсем так.
Мыс Шмидта был самым дальним аэродромом подскока, при этом хорошо снабжался. В квартирах было тепло, пурги могли идти по три недели — всё-таки побережье.
Дерево я впервые увидел зимой на первом курсе, когда учился в Москве. Мне было лет семнадцать.
— То есть до этого ты вообще не видел деревьев?
— Нет. Побережье не предполагает растительности — даже кустов. Карликовая берёза начиналась уже в глубине материка.
Вокруг были заброшенные военные базы, по которым мы лазили: колючка, бочки из-под топлива, патроны. Мы, как дети, ходили по сопкам, всё исследовали.
— Скучаешь?
— Я скучаю по свободе. Тогда это была контролируемая дикость: можно было прилететь и улететь, людей было больше, инфраструктура работала. Сейчас это уже ближе к дорогому экстриму — и по деньгам, и по рискам. Ты должен быть готов к тому, что обратно просто не улетишь.
Но тогда — все всех знали, куда захотел — туда пошёл. Абсолютная свобода.
— Белых медведей видел?
— Да. Видел в естественной среде. Более того — гладил белого медвежонка.
К нам приезжали экспедиции, мы дружили с японцами. Они экологично усыпляли медведицу, брали образцы для исследований. Мне тогда довелось подержать медвежонка. Потрясающий опыт.
— Получается, колючую проволоку ты увидел раньше, чем дерево?
— Да, безусловно. И металл мне очень близок. Он прощает ошибки.
В отличие от дерева или кости — там у тебя один шанс. Семь раз отмерь, один раз отрежь.
А металл позволяет ошибаться: отпилил — приварил, снова отпилил, передумал — переделал. У меня характер достаточно лихой, я могу поторопиться, а металл это терпит.
— Когда ты вообще начал работать с металлом?
— В 23 года. Не на Шмидте.
На Шмидте в детстве, конечно, были творческие порывы, но инструментов почти не было: паяльник, слесарка — всё очень ограниченно.
А уже позже, на первом–втором курсе, я начал класть печи и камины. Потом у меня появилась кузница.
— То есть ты уехал с мыса Шмидта, поступил в Москву — и там всё началось?
— Можно сказать и так. Потом я перевёлся в Новосибирск, и именно там открыл свою кузницу и начал работать с металлом по полной.
Это был очень хороший период: без кризисов, без катаклизмов. У людей было всё необходимое, и появлялась тяга к искусству.
— Почему именно кузнечное дело? Были какие-то предпосылки?
— Никаких.
С детства, ещё со Шмидта, мне нравилось нагревать металл, смотреть, как он краснеет, как всё горит.
Однажды я прилип руками к бочке — кожа с ладоней слезла. С тех пор, видимо, и полюбил.
— Кто был твоим наставником?
— Сам. Всё сам.
Я знакомился с ребятами, общался. Вообще профессия кузнеца у нас странная: художественную обработку металла преподают — чеканка, литьё, ювелирка, но именно ковку люди чаще осваивают в местах не столь отдалённых.
Поэтому к нам приходили работать люди с очень интересными судьбами. В процессе общения перенимались лайфхаки. Я, например, знаю, как прикурить от розетки или собрать кипятильник из двух лезвий — такие, условно, "моряцкие" навыки.
— Новосибирск помог тебе вырасти технически?
— Да. Это промышленный город, там есть промзоны. У нас была большая кузница: пневматический молот, отличные наковальни, всё оборудование.
Это позволяло делать масштабные вещи.
— При этом сама суть кузнечного дела за тысячелетия не сильно изменилась?
— По сути — нет. Греешь металл, он становится пластичным, придаёшь форму, он остывает — и всё, навсегда.
Просто технические возможности позволяют делать больше и проще.
— Почему ты выбрал искусство, а не, скажем, оружейное дело, как многие кузнецы?
— Так сложилось. Многие ушли в ножи, оружие, структуру металла, сплавы. А я — в искусство.
— Какая была твоя первая работа из проволоки?
— Муха.
— Для кого ты её сделал?
— Для Никиты Константиновича Скрябина. Он мой наставник, учитель, я этим горжусь.
Я делал эту муху очень долго. Она была ажурная, воздушная, сваренная аргоном. Получилась классная.
Сделал её в Новосибирске — специально прилетел, сделал, а потом отвёз в Москву.
— После Новосибирска ты продолжил свой путь уже в Москве?
— Да. Я уехал из Новосибирска и решил попробовать жить в Москве. Но никогда не воспринимал это как эмиграцию — скорее как туризм. Я всегда ощущал себя человеком, рождённым на берегу Северного Ледовитого океана, поэтому "московская идентичность" меня особо не интересовала. Я приехал взять своё — и дальше идти.
— Как сложилась жизнь в Москве?
— Я жил в Подмосковье, на Никольной горе. Там было спокойно и хорошо, я много работал. Именно там состоялась моя первая выставка — на частном вертодроме.
— Расскажи о ней.
— Для меня это был шок по масштабу. Мы выставлялись вдвоём со Степаном Кулиным, молодым скульптором. Это был закрытый вертодром, презентации вертолётов Bell, новых Lamborghini, публика — сливки общества.
Мне тогда было чуть за тридцать, и я, честно, притих.
— Какие работы ты показал?
— Я привёз несколько кузнечных работ из Новосибирска: фактурного дракона, древо, трон — мрачный, готический, почти замковый. И были уже более современные вещи — графика в металле. В том числе вертолётная тема.
— Та самая работа, где вертолёты переносят капсулы космонавтов?
— Да. Там была тема баланса, взлёта и посадки, сил, которые действуют на человека и машину. Авиация для меня вообще очень важна — Мыс Шмидта всё-таки авиационный посёлок, да и весь Север так или иначе с этим связан.
— Странно, что ты не стал лётчиком.
— Сам удивляюсь. Порывы были. Но не сложилось. Авиация всё равно осталась со мной — просто в другом виде.
— Если резюмировать: можно сказать, что ты состоявшийся и довольно известный художник?
— Наверное, да. Мне есть чем гордиться. Но я никогда не любил богемную, тусовочную сторону искусства — она кажется мне искусственной.
Мне важно делать и показывать. Самая любимая часть выставки — вернисаж: когда люди приходят, смотрят, задают вопросы, делятся тем, что они видят и чувствуют.
— У тебя был проект со стиральными досками и атомоходами. Как его приняли?
— Проект "Атомный флот" мы делали с Георгием Титониным. Атомоходы были нарисованы на стиральных досках — как символ тяжёлых, медленных волн.
Выставка проходила практически на Красной площади, в Гостином дворе. Локация мощная, но эффекта, на который мы рассчитывали, не случилось. Многие просто не знали, что такое стиральная доска. Даже люди старшего поколения.
Зато в Новосибирском художественном музее проект приняли очень тепло — как искусство и как вдохновение. Мне даже говорили: "Ты подарил стиральной доске вторую жизнь".
— Что привело тебя на Колыму?
— Путь. Мне здесь хорошо. Спокойно, уютно, потрясающая природа.
Я не привязан к месту — мой родной посёлок фактически исчез. У меня нет точки, куда можно вернуться и сказать: "Вот здесь мой дом". Поэтому я живу там, где мне комфортно. Сейчас это Магадан.
— Почему именно Магадан?
— Потому что я отсюда. Я колымчанин. У меня в паспорте записано: посёлок Мыс Шмидта, Магаданская область. Я просто вернулся домой.
И ещё — мне важно, чтобы регионы развивались. Здесь отличные площадки, сильные пространства, та же "Рында" — на вполне московском уровне. Почему бы не делать здесь искусство и не украшать город?
— Ты не чувствуешь себя на периферии?
— Абсолютно нет. Здесь всё есть — и при этом нет лишнего.
Я пью кофе, смотрю на море, сопки — и понимаю, что такое сочетание редко где найдёшь. Разве что в Ницце. Но Ницца уже неинтересна.
— Чем ты сейчас живёшь — только искусством?
— Нет. По диплому я инженер, работаю по специальности. Параллельно думаю о мастерской, о проектах.
У меня был период, когда я занимался только искусством, и я бы с радостью к этому вернулся. Делать, варить, пилить, искать форму — это моё.
— И напоследок: совет тем, кто занимается искусством и не знает, как "пробиться".
— Есть стереотип, что "старая гвардия" никого не пускает и держится за места. Это не так. В профессиональной среде много открытых, щедрых людей, у которых есть чему поучиться. Нужно входить в сообщества, участвовать в выставках.
У меня всё началось с того, что одна художница в меня поверила и помогла сделать первую выставку. А дальше тебя просто начинают замечать.
— Какой главный совет ты бы дал тем, кто только начинает?
— Найти свой стиль и быть настоящим. Без пластика, без шаблонов и книжек "как стать успешным художником". Их не существует.
Ты просто берёшь и делаешь. В какой-то момент я был единственным, кто работал с колючей проволокой — и в России, и, возможно, в мире. Я застолбил за собой этот материал. Сейчас появляются другие, и это нормально.
Важно выбирать свой материал и говорить на своём языке. Инструментов сейчас огромное количество.
— Из художников кто тебе близок?
— Мне очень нравится Александр Колдер, его работа с масштабом и металлом.
В целом мне близок монументализм. Из живописи — Фешин, Билибин. Меня вдохновляет многое.
— Как ты относишься к радикальному современному искусству — условным "бананам на стене" и надписям "туалет закрыт"?
— Спокойно, но это не моё. Для меня искусство — это когда не нужно писать длинную записку, чтобы объяснить, что ты хотел сказать. Можно объяснить, но произведение должно работать само. Мне важно, чтобы человек не только чувствовал, но и понимал, что он видит.
— Где ты берешь материал?
— Иногда не совсем законными путями. Последний раз мне перекидывали через забор гауптвахты — договорились, просто три матка, хоп-хоп-хоп. Обычно люди, когда узнают, чем я занимаюсь, подсказывают, у кого есть "заначка". У меня в гараже от деда тоже кое-что осталось. Например, скульптура "Душа Волк" сделана из несгораемого шкафа, который когда-то принадлежал человеку, засадившему облепихой весь Алтай. Сейчас шкаф живет другой жизнью.
— Ты работаешь и с деревом, верно?
— Да, но металл мне ближе, потому что я раньше работал на заводе и умею его обрабатывать.
— На каком заводе?
— На двух: НПЗ "Новосибирский приборостроительный завод" и завод имени Чкалова, который входит в объединённую авиационную корпорацию "Сухой".
— Что работа на заводе дала как художнику?
— Основу материаловедения: теперь я понимаю, что можно сделать с металлом, знаю микроны. Моя эволюция была от электродуговой сварки к полуавтомату, потом к аргонной — процесс завораживающий, без брызг, сидишь в белых перчатках и как будто вышиваешь. Это развивает точность, плавность форм, желание создавать более сложное и красивое.
— Что значит жить на Колыме?
— Быть настоящим. Условия суровые, нельзя быть "пластиковым". Надо быть настоящим и сложным, потому что простых историй здесь нет.
— Твой вопрос для следующего гостя?
— Что для вас счастье?
— Пожелания для читателей и слушателей?
— Будьте собой, творите, не бойтесь. Слушайте внутренний голос, оставайтесь в реальности, стойте на ногах и несите ответственность не только за себя, но и за других.
Беседовал Дмитрий Андреев
"Ваши уши" — независимый проект. Подписывайтесь и делитесь с друзьями. Так вы не пропустите новый выпуск и поможете нам.
Дополнительные материалы — в телеграм канале.
